Избранное - Кира Алиевна Измайлова

— Уж поверь, самоубиваться на могиле я не стану, — хладнокровно ответил Том. — Захочет — отлично, ну а нет — значит, нет. У человека должен быть выбор. А у меня его нет. Или я, или…

Том помотал головой, подумал, потом медленно произнес:

— Знаешь, мы, приютские, может, не слишком-то воспитанные и умные, зато очень острожные и подозрительные.

Я проглотила замечание насчет его ума и приготовилась слушать дальше.

— Дамблдор с меня глаз не сводит, — сказал Том.

— В каком смысле? — не поняла я.

— В прямом. Куда я хожу, что делаю, с кем общаюсь и чем занимаюсь.

— Может быть, он о тебе беспокоится? — предположила я.

— Может быть… — иногда улыбка Тома выглядела пренеприятно. — Он постоянно вызывает меня к себе поговорить по душам, и это при том, что он не мой декан. Расспрашивает о том о сем. Интересуется знакомствами… Впечатление такое, будто ему что-то от меня нужно.

Я припомнила газетные статьи о маньяке, который предпочитал мальчиков, и поняла, что краснею.

— Не это, — легко прочел мои мысли Том. — Хотя кто его разберет… Но, скорее, у него есть на меня какие-то планы. Он понимает, что я сильный волшебник, а стану еще сильнее. И это я ведь еле-еле на уроках работаю. Ты-то знаешь.

Я-то знала, что Том может дать фору любому первокурснику (а может, и старшекурснику), но старается этого не показывать. И ищет всякие и всяческие способы обуздать эту свою силу, придать ей нужную форму, придумать что-то новое… Фантазия у Тома была бурная, если не сказать больная, поэтому постоянно приходилось его одергивать, чтобы не натворил беды. Наверно, я выполняла роль стоп-крана, а то пойди такой локомотив вразнос, добра не жди! И это ему только одиннадцать…

— Может, просто опасается молодого конкурента? — предположила я.

— Нет, это не то. Он сам мне кое-что интересное подсовывал, не из школьной программы.

— Тогда надеется, что ты угробишься до совершеннолетия со своими экспериментами.

— Не-а. Тогда бы он их просто запретил.

— А ты бы послушал?

— Нет, конечно. Скорее… — Том машинально кусал от истекающего соком яблока, закапав подбородок, и я сунула ему носовой платок. — Скорее, я ему нужен для каких-то делишек, для которых у него кишка тонка. Ну как безотказное орудие. Бац — и готово.

Я только развела руками. Профессор Дамблдор мне не нравился, он был приторно-сладкий и какой-то…

— Душный.

— Прекрати мысли читать! — возмутилась я. — Просила же!

— Какие мысли, у тебя на лице все написано. Словом, позавчера он мне заявил, что ты для меня — неподходящая компания.

— Это почему?!

— Я тоже так спросил, а он заблеял, мол, мальчик и девочка в таком возрасте…

— В каком возрасте, нам одиннадцать!

— Не перебивай, — Том прожевал остаток яблока, сглотнул и, заев свежим снежком, продолжил: — Мол, пока вы дружите, а через пару лет она влюбится в кого-нибудь, а ты станешь ревновать, или же в тебя, и ты вообще забросишь учебу… Каково, Томми?

Он давно звал меня Томми — и короче, и забавнее.

— По-моему, он перепил, — честно сказала я. — Чаю с лимонными дольками.

— Это не все! Потом он загадочно помолчал, воздел палец, погладил бороду и изрек, цитирую: «Все беды от женщин, мой мальчик! Если ты желаешь посвятить себя высокой магии, держись подальше от них! Тем более магглорожденных, это до добра не доведет…»

Том сплюнул в костер семечко и добавил:

— Жаль, я сходу не нашелся, как ответить. На ум одна матерщина лезла.

Я нахмурилась.

— Не понимаю, разве он не твердит все время, что чистокровные и магглорожденные — суть одно и то же, любовь, дружба и все такое?

— То на уроках, а со мной он иначе говорит, — мрачно сказал Том. — Как же меня выворачивает после его чаепитий…

Видя по моему лицу, что я не поняла, он спросил:

— Помнишь, как мы познакомились? Сказать, почему мне так паршиво было?

— Скажи, если хочешь.

— Я сладостей обожрался. Дорвался, называется… У нас-то их сроду не было, ну там… тиснешь конфету-другую, а так хотелось! Дамблдор же мне оставил мелочь на расходы, я и спустил все на шоколадки, остановиться был не в состоянии… С тех пор вообще сладкого видеть не могу, а у него все чаи да лимонные дольки с пирожными.

— Бедняга, — невольно улыбнулась я. — Тогда шоколадку я тебе на Рождество дарить точно не буду. Ой, кстати, никак не спрошу: когда у тебя день рождения?

— Тридцать первого декабря, — мрачно ответил Том. — Но дарить ничего не надо. Радости в этот день никакой, сама понимаешь.

Тут он вдруг помрачнел еще сильнее.

— Ты что?

— Каникулы на носу.

Я кивнула. Скорее бы домой!

— А ты в школе останешься? — задала я бестактный вопрос.

— Если бы! — Глаза Тома сверкнули в свете костра красным. — Я просил оставить меня здесь, а ты знаешь, до чего я этого не люблю… В смысле, просить.

— И?..

— Возвращайся в приют, мальчик мой, — передразнил он Дамблдора. — Повидайся с друзьями! Нет у меня там друзей и никогда не было, только подхалимы и те, кто меня боялся как огня… И ни тех, ни других я видеть не желаю!

— Погоди, — опешила я. — Но ведь многие остаются…

— А я, видимо, особенный.

— А декану ты об этом говорил? Хочешь, я скажу? Это же безобразие!

— Какой смысл, Томми? Скажем декану, тот передаст директору, а директору нашепчет что-то Дамблдор, и все пойдет по кругу! Нет уж, — он бросил ветку с огрызком в костер. — Вымаливать я ничего не буду. Перетерплю, каникулы не очень длинные.

Я подумала. И придумала:

— Ты поедешь со мной.

— Чего?! — опешил он.

— Того! — передразнила я. — Ты же из Лондона? Я тоже. Сядем в поезд, выйдем — и ко мне домой. Не дело это…

— А родители твои? — негромко спросил Том.

— Они войдут в положение, особенно папа, — твердо сказала я. — И потом, ты же хотел посмотреть, как я буду покупать новую палочку, разве нет?

Угасшие было глаза Тома снова вспыхнули.

— И книг у нас дома порядочно. Пусть колдовать нельзя, но читать-то можно, — коварно сказала я.

— Это ведь расходы, Томми, а у меня ни пенса за душой…

— Отработаешь, — ответила я, понимая, о чем он. — Посуду там помоешь, полы, снег уберешь, поможешь отцу крышу починить,