Текст и контекст. Работы о новой русской словесности - Наталья Борисовна Иванова

числе и на исполнении сложной, очень сложной музыки, и на сложных спектаклях (не шлягерный «Современник» или «Ленком» я имею в виду, а элитарный МДТ Льва Додина, Театр Европы в Петербурге – на его спектаклях на улице Рубинштейна, равно как и на московских гастролях, народ на люстрах бы висел, если бы люстры были), но и мгновенная – и обширная – реакция все тех же вышеупомянутых СМИ. Ведь газетные театральные, музыкальные (добавлю к ним еще и арт-) критики работают всерьез, не только о деньгах пишут, а о… вы не поверите – о спектакле, тщательно и не без остроумия в ремесле разбирая именно театральность и музыкальность как таковую, не боясь упреков в «отрыве» от зрителя. Большое удовольствие на следующий день после премьеры в Большом «Летучего голландца», поставленного специально приглашенным Питером Конечным (из Германии, конечно; – посадившем хор на тренажеры! в фитнес-клубе! в спортивных штанах!), или после премьеры на все той же экспериментальной, оказывается, – а я-то думала! – площадке поставленного специально приглашенной Франческой Замбелло (из Италии, конечно; – запустившей на сцену «Огненного ангела» – где Брюсов, где Прокофьев? а нету их, и все разрешено – хор в фашистских плащах) – прочитать во «Времени новостей», «Известиях», «Коммерсанте», «Ведомостях», «Новых известиях», «Русском курьере», что по этому поводу думают наши почти-коллеги, театральные и музыкальные критики. На следующий день после премьеры «Бесов», на сцене «Современника» поставленных Анджеем Вайдой, появилось с десяток доказательных, аргументирующих свою точку зрения критических отзывов. Ау, литкритики, где вы? Не спит один только Андрей Немзер… А что же другие? Где разные точки зрения на произведение, на сам текст, а не на скандал вокруг него, не на премиальное решение? – оперативно, если не на следующий день после премьеры книги, выхода журнала, то хотя бы – на следующей неделе?..

Издательства, испытывающие желание если не переломить ситуацию, то хотя бы чуть повернуть ее, прибегают к уловке сериальности – как идее, взятой взаймы у той же толстожурнальности. Раньше других запустил свою «черную» серию современной прозы «Вагриус»; сменившейся на «серую», а потом и на «женский почерк», теперь еще и на «буквичную», как я ее для себя именую (на всю обложку – начальная буква фамилии автора). Свои серии имеет «Лимбус-пресс», продолжается своя серийность в «Амфоре», за счет серий переформатирует (но все-таки не совсем оставляет своим вниманием) современную прозу «Эксмо»; у «Олма-пресс» после ухода громко хлопнувшего дверью Бориса Кузьминского ничего из серий не произросло.

И ведь тиражи-то – хоть и небольшие, но уж побольше, чем вместимость театрального зала! Театральный зритель – коллективная душа – поменьше коллективного читателя будет. (Не говоря уже о посетителях филармоний-консерваторий.)

И никто не говорит, что серьезный театр умер (остался, мол, один «Народный артист» или «Аншлаг»), что сложная музыка умерла! Множатся и высокопрофессиональные телепередачи на канале «Культура» и о театре, и – особенно – о музыке.

А литературе – вот вам! У вас – дефолт…

Разумеется, дело не только в каких-то них, дело – в нас.

Кто, например, мешает – препятствует – издательствам продвигать своих серьезных авторов и свои серьезные серии? Кто мешает пиарить не только донцовых-устиновых-марининых-дашковых?

А если уговаривать, что хватит грузить мозги, что пора по пиву и расслабляться?

Он и расслабится.

Человек, в том числе и (потенциальный) потребитель культуры и литературы, есть существо до-вер-чи-во-е.

5

Люблю литературу,

но странною любовью.

Многие из пишущих о ней любят скорее отдельных писателей, чем литературу.

Поэтому, если следовать указаниям в газетах и тонких журналах, то читать надо тех, кого любят газетно-журнальные обозреватели.

А у них очень пристрастное отношение – к «нашим» и «ненашим», «своим» и «чужим».

Самое любопытное, что в категорию «наших» и «своих» сегодня в основном попадают зарубежные писатели. Читатели (да и чуткие книготорговцы) предпочитают переводы оригинальным русским текстам. Впрочем, такие ли уж они оригинальные?

Иоанне Хмелевской, родительнице поджанра иронического детектива, пришлось посторониться перед российскими клонами и эпигонами – и это пример не единственный.

Впрочем – секрет не секрет, однако непонятно.

Почему самыми читаемыми по-русски авторами (русскими писателями) стали Харуки Мураками и Паоло Коэльо?

А ведь если почитать газетные рецензии, то у нас и в отечестве пишущий каждый талант, каждый второй – чуть ли не гений.

Перефразирую гоголевское: если книжечка вышла, значит, где-то сидит и читатель ее, – если книжечка вышла, где-то сидит и хвалитель ее.

Да-да, гении, в крайнем случае – большие таланты.

Говорить и писать о литературе адекватно стало делом одиночек, кажущихся – на фоне всеобщей радости – неадекватными.

Примеров – пруд пруди.

Беру наугад один из выпусков «Литературной газеты» и вижу не рецензию, а «Раздумья». Такой вот пафос – и соответствующий подзаголовок к статье «Двуединая сила. Раздумья о прозе Веры Галактионовой». Чтобы вдосталь пораздумывать, автор (Сергей Куняев) вспомнил и выстлал свои заметки: Шолоховым, Достоевским, Михаилом Бахтиным и святым Евангелием. «Мир героев Галактионовой пронизан мифами и толкованиями», «вечная тайна бытия определению не поддается, можно лишь внимать ей, воспринимая художественное слово как связующую нить с незримым миром, энергия которого…» и т. д. Аннотация относит рецензируемого автора к «безусловному модерну, идущему от мифотворчества», – наш критик отряхает с автора этот унизительный намек, который «слишком напоминает пресловутый «постмодернизм»… (Хотя у каждого знающего предмет от таких теоретических предположений едет крыша: между модернизмом и постмодернизмом, как известно, нет ничего общего.) Проверим приведенной Сергеем Куняевым в доказательство цитатой: «Бледное солнце, похожее на луну, забывшую уйти в ночь и заблудившуюся в дневном тяжелом небе, слепо глядело сквозь серую недвижную пелену». Эпигон он и есть эпигон – очевиден и неопровержим.

Я – не о групповых (даже) пристрастиях. Я – о стиле: когда восторги предсказуемы на сто процентов, о какой профессиональной разборчивости, о каком влиянии критики может идти речь? Читатель умнее, чем думают авторы восторгов: он безошибочно определяет джинсу, в том числе – и дружескую, в том числе – и групповую. Конечно, в книгоиздании ходят деньги другие, чем на ТВ (восторги по поводу еще не вышедшего на экран «Ночного дозора» стимулируют количество копий, от которого прямо зависят доходы производителей), но все же – деньги. И довольно крупные – особенно в сравнении с гонорарами, получаемыми (если получаемыми) авторами современных стихов и не массовой прозы. Но и тут – возникает такое ощущение – одобрение/поглаживание, не влияющее на доходы, важнее всего.

Отсюда – сокращение влияния серьезной и отвечающей за свои слова критики.

Даже по сравнению с советским периодом, когда какие-то вещи, например, хвалить секретарскую литературу – считалось неприличным и сразу же губило репутацию критика.

При этом нельзя не отметить, как продуктивно работают с литературой и в литературе мои коллеги Алла Латынина, Ирина Роднянская, Андрей Немзер, Владимир Новиков. Только вот вопрос: на что – и