Текст и контекст. Работы о новой русской словесности - Наталья Борисовна Иванова

уверяю вас, читают номер за номером именно как роман с бесконечным и гарантированным продолжением. С красивыми – вы только гляньте! – героями. Со счастливыми судьбами: если кто одинок(а), то временно, и уже через пару-тройку месяцев находит свое безграничное счастье. И уже ведет его (ее) к венцу – в бирюзовом (оранжевом, розовом, белом, салатовом) платье, с бриллиантами в крупных ушах.

Извините, я перепутала: с крупными бриллиантами в ушах.

9

Дефолт – это потеря номинального капитала, но не натурального богатства. Настоящий литературный капитал не исчезает в одночасье оттого, что литературный рынок переполнен суррогатом, что телевизионные сериалы заменяют творческую деятельность читателя на пассивное восприятие зрителя, нагружая артистов «промежуточными» эмоциями; что премиальные сюжеты зарегламентировали живой литературный процесс; что многотысячные конкурсы среди молодых ставят под сомнение саму идею честного соревнования. От всего этого не исчезнет ни одинокий дар молодого (или не очень) писателя, ни творческий процесс, ни по-настоящему благородная издательская деятельность, ни сама литература. Но сомнения постоянные в ее существовании, но нагнетание мрака и ощущение тупика и бессмысленности, но ворчание, ворчание и еще раз ворчание… Правда, и бабушки, и дедушки, а также мамы и папы вечно ворчат на новое поколение, на изменения в окружающей действительности, вообще на жизнь, а она не кончается. Или все-таки кончается? Кончается, как это ни печально. Как пошутил в личной беседе священник и писатель Михаил Ардов, все умрем, это я вам ответственно заявляю как работник кладбища. Но ведь: он умрет, и она умрет, и я умру – но процесс жизни от этого не останавливается. Такой вот священный парадокс. И с литературой – точно так же.

2007

Литературная резервация. Рубль за вход, два за выход

1

В один из приездов на лекции в США я выступала на кафедре у слависта Байрона Линдсея, профессора университета в Альбукерке. Лекции лекциями, но нужна и культурная программа. И в качестве таковой мне было предложено посетить одну из индейских резерваций.

Пока добирались – с американским Байроном и его вывезенной из России женой Татьяной, – Линдсей рассказал о том, как и, главное, на что существуют индейские поселения. А существуют они, оказывается, и на то, что имеют право и налоговую льготу (в отличие от белых) владеть и распоряжаться казино у себя в резервациях. Что, как сами понимаете, дает колоссальный доход, но не способствует экономическому развитию индейцев.

Когда же мы прибыли на место, то пришлось оставить джип внизу и забыть про казино. На гору, где расположилось индейское поселение племени, может быть, и навахо, а может, я путаю, в наименовании не уверена, – надо было подыматься пешком.

А наверху шла совсем другая жизнь. Белая цивилизация отступила. Здесь царила индейская культура – конечно, сувенирная, но не только. Странный индейский храм – внутри обычного дома, но с высокими белеными потолками – был уж точно не сувенирный. Мазанки, где живут натуральные индейцы, вряд ли полагающие себя экспонатами, – не сувенирны. И экскурсовод-синевласка, плотная молодая женщина с короткими ногами, туго упакованными в джинсы, тоже была отнюдь не сувенирная. Смотрела она не на тех, кому монотонно рассказывала заученный текст, – а мимо их глаз и голов. И каждый раз, заканчивая краткую информацию об очередном объекте, спрашивала публику с угрозой в голосе: «Any questions?» Вопросов не было.

2

Если даже, предположим, целая треть нашего населения в течение года не открывает ни одной книжки (а данные социологических опросов именно таковы), то две трети все-таки читают.

И это совсем не мало.

Две-то трети пока читают (не говоря уж о тех, кто пользуется книгами через интернет – по свидетельству Максима Мошкова, отдельные книги, выставленные в его теперь уже знаменитой виртуальной библиотеке, за день посещают десятки тысяч человек) – и хотя бы половина из них приобретает книги. Книжный бизнес сегодня в России находится на одном из первых мест по динамичности развития.

Зайдите в московские книжные магазины: в «Москве» на Тверской, работающей до часу ночи, не протолкнуться. То же самое в Доме книги на Новом Арбате, в «Библио-Глобусе» и много еще где.

По количеству названий выпускаемых книг новая Россия входит в первую мировую пятерку.

Большие тиражи массовой литературы ни о чем не свидетельствуют, кроме как об однотипности предпочтений ориентированной на развлечение читательской аудитории.

Но если у нас сегодня выпускается так много названий книг малыми тиражами, значит, они тоже имеют своего диверсифицированного, а следовательно, разборчивого читателя.

Откуда же тогда чувство, не покидающее если не сознание, то подсознание, – чувство замкнутого пространства, клаустрофобии, ограниченного доступа воздуха? А если воздух и поступает, то он какой-то, прошу прощения за сдвинутую по смыслу цитату, словно опять ворованный?

Да, есть ощущение резервации, в которую писатели то ли сами добровольно пришли, то ли отправлены. И одновременно есть ощущение – по аналогии с опоязовским знаменитым термином – тесноты ряда.

3

Теснота ряда здесь – это, переводя на современный язык, теснота тусовки, в которой тасуется литературная колода. Тасуется не всегда с предсказуемым результатом – отчего иногда появляется интрига, возникает оживление. А то и судорога пробегает – помните, как рассуждает Петр Верховенский, мол, «пустим судорогу»? И пускают – господа литераторы в своих новодельных междусобойных «пятерках».

Наибольшее оживление следует за нарушением ожиданий. За неожиданным поворотом, который и производит наибольший эффект. За нарушением условности, негласного свода правил, конвенциональности. За нарушением уже избранной и опробованной стратегии поведения, за сменой амплуа, революцией имиджа. ‹…›

Для обновления литературного дела сегодня нужны, кажется, уже не повороты, а перевороты.

Потому что изящные повороты происходят внутри того ряда, который из-за отсутствия нового качества прибегает к эпатажу. Или к антиэпатажу – как Владимир Сорокин, отказавшийся от обсценной лексики в «Пути Бро».

И все сказали: надо же! Как интересно! Отказался! Что бы это значило?

Означает это – прежде всего – не желание Владимира Сорокина изменить своему литературному амплуа, а желание расширить влияние за счет пока еще неподконтрольных «территорий». Сорокин, сначала пренебрегая литературным мнением, вышел из резервации ценителей современной словесности, – а теперь хочет присоединить к своему, сорокинскому государству и ее.

А. Маринина издает целый том пьес собственного сочинения, потом – двухтомную «московскую сагу» (под явным влиянием аксеновской), то есть роман под названием «Тот, кто знает». Она хочет быть больше себя? Она хочет завоевать и другую публику – и ей доказать…

Д. Донцова сочиняет (во всех смыслах слова) автобиографию и пиарит ее как только может и где только может – дабы преодолеть репутацию потребной только бедным.

Высоколобый Анатолий Найман