Годовые кольца истории - Сергей Георгиевич Смирнов

Арташир, сын Папака, возглавил народное восстание персов против династии парфянских царей – Аршакидов, и в считанные годы возродились слава и блеск древнего Ирана. Именно так как возрождение древней империи Кира и Дария – рассматривают персидские владыки свое новое царство. Не случайно, одолев парфян, Арташир тут же потребовал от Рима возвратить все земли, некогда подвластные персам, включая Египет и Малую Азию. Конечно, Рим отказал дерзкому азиату; но с тех пор его восточная граница не знает покоя. Сын Арташира Шапур направляет сюда одну армию за другой, и давняя власть Рима над Ближним Востоком опасно содрогается Месопотамия. уже потеряна для римлян, в Малой Азии персидские успехи также значительны.

Однако не чувствуется в нынешнем персидском натиске той уверенной легкости, которой были отмечены завоевания Кира – основателя первой персидской державы. Что-то изменилось за восемь столетий: то ли сами персы уже не те, то ли иными стали жители Ближнего Востока? Пожалуй, верно и то, и другое. Поразительные успехи войск Кира объяснялись не столько персидской доблестью, сколько тем, что давнее экономическое единство Ближнего Востока располагало к его политическому объединению, хотя бы и внешней силой,эту роль сыграли древние персы в эпоху Ахеменидов. Ныне же Ближний Восток объединен Римской империей и не стремится менять старого хозяина на нового.

И не так уж симпатичен новый хозяин: Сасаниды проявляют куда меньше веротерпимости, чем их давние предтечи – Ахемениды, или их прямые предшественники – Аршакиды Это понятно - национальная религия персов неизбежно стала их знаменем в борьбе против парфян, которые симпатизировали эллинизму. Однако за пределами собственно иранской территории знамя иранской религии не популярно, а сменить его Сасаниды не в силах – иначе жрецы-огнепоклонники свергнут их самих. И хотя царь Шапур сочувствует проповеди нового пророка Мани, отвергающего духовный авторитет жрецов-мобедов, но уравнять новую ересь в правах с традиционной религией не смеет даже царь, царей. Мани будет казнен; однако его учение широко распространится на Ближнем и Дальнем Востоке, оно станет знаменем угнетенных масс в борьбе с засилием самоуверенной и жестокой государственной церкви…

По этим причинам почти все соседи сасанидского Ирана - буддисты. Восточный дракон, и индуисты, христиане и иудаисты, разнообразные язычники не желают попасть под власть царя царей; они храбро бьются с персами, несмотря на то, что имперский Рим мало чем может им помочь, и порою они одерживают победы там, где Рим отступает. В 260 году император Валериан (отец Галлиена) попадет в плен к Шапуру и сгинет там; арабский же вождь Оденат разобьет войска Шапура и будет гнать их до самого Евфрата. Армянский воевода Васак Мамиконян даже в плену обзовет Шапура самозванцем, откажется принять персидскую веру и погибнет, но армянский народ устоит в этой борьбе, христианство же сделается новой национальной религией армян и имперских римлян, в противовес персидской духовной экспансии.

А что же сам персидский народ? Он давно расщепился на сословия; пахари – вастриоршан - довольны восстановлением своей национальной государственности, но они не готовы поддерживать любую агрессию царя царей. В их былинах фигурируют не цари Ахемениды, а более ранние персидские вожди времен военной демократии. Им ни к чему новая мировая держава, которую пытаются строить Сасаниды, опираясь на персидскую аристократию - артештаран. Такой раскол между военной верхушкой и основной земледельческой массой подрывает политические амбиции Шапура и его наследников. Поэтому держава Сасанидов никогда не достигнет былых ахеменидских границ - она останется в пределах бывшей Парфии, хотя и окажется вдвое долговечнее первой персидской империи. Лишь арабский натиск под новым знаменем ислама сокрушит сасанидское царство через четыре века после его основания.

Ровно столько же – четыре века – просуществовала китайская империя Хань, но теперь она лежит в развалинах, и никому не ясно будущее Поднебесной. Здесь не было единой государственной религии, не появится она и впредь, но огромное изобилие философских школ в Китае обеспечивает любую возникающую здесь политическую партию своей уникальной идеологией, и не видно конца этой чехарде духовных ценностей и политических систем.

Сначала все казалось просто: на севере Китая образовалась мощная военно-феодальная держава Вэй, возглавляемая наследниками удалого и прозорливого Цао Цао, потомка одного из древних служилый родов империи. На юго-востоке, в низовьях Янцзы, сложилось консервативное царство У, чьи самозваные правители изо всех сил поддерживают призрак былого величия дома Хань. Наконец, в юго-западной твердыне Сычуань, отделенной от исконных китайских земель труднопроходимыми горами, возникло царство Шу, номинально возглавляемое потомками дома Хань, а фактически управляемое сектой монахов даосов.

Здесь правил несравненный Чжуга Лян – отшельник и музыкант, полководец и звездочет, инженер и законодатель. Гениальный психолог-практик, он одинаково легко понимал и направлял поступки и чаяния пахарей Сычуани и ханьских чиновников, лихих воевод последней имперской армии и независимых горцев лесного юга, храбрых кочевников-скотоводов запада и упрямых грамотеев-конфуцианцев. Современники считали, что государственный талант Чжуга Ляна и его личное обаяние не уступают дарованиям его прославленного тезки Чжан Ляна, заложившего четырьмя веками ранее основу ханьской государственной машины. Если кто-нибудь может вновь устроить в Поднебесной мир и порядок, то только этот “спящий дракон” - мудрец в монашеском платье!

Но и он не смог, и потомки сложат горькую эпитафию мудрецу: “Одною рукою он думал заделать дыру в небесах!” Именно так: над Китаем уже разверзлись небеса нового переселения народов, а впитать и укротить этот потоп некому – слишком далеко зашел социальный распад ханьского этноса к середине III века новой - еще никому не ведомой – эры. Сначала имперские полководцы и чиновники пассивно позволяли придворным евнухам тасовать и сбрасывать себя, как карты в колоде. Потом солдаты обезглавленной армии взбунтовались, а столичные администраторы дали себя перебить, как овец. Затем местные феодалы, подавив крестьянское восстание “Желтых повязок”, расчленили страну на множество уделов и погрязли в усобицах, позволяя уцелевшим чиновникам и монахам-грамотеям править от своего имени. А теперь последние осколки ханьского Китая быстро деградируют. В царстве Вэй воевода Сыма II уже сверг последнего правителя из рода Цао, на востоке умирает Сунь Цюань, основатель царства У, и в западном царстве Шу власть перешла из рук просвещенных монахов в руки диковатых воевод, готовых к последнему туру усобиц накануне массового вторжения варваров в Поднебесную.

Империя Хань возникла на два века раньше Римской империи и на четыре века раньше, чем держава Сасанидов, на столько же веков она опережает их в своей гибели. Однако судьбы имперского наследия оказываются разными в Риме, Китае и Иране. Римская держава продолжает жить даже в отрыве от создавшего ее этноса, солдатские императоры III