Том 7. Критика и публицистика - Александр Сергеевич Пушкин

«Но если мы будем рассматривать нашу словесность в отношении к словесностям других государств, если просвещенный европеец, развернув перед нами все умственные сокровища своей страны, спросит нас: „Где литература ваша? Какими произведениями можете вы гордиться перед Европою?“ – Что будем отвечать ему?

Мы укажем ему на Историю Российского государства; мы представим ему несколько од Державина, несколько стихотворений Жуковского и Пушкина, несколько басен Крылова, несколько сцен из Фонвизина и Грибоедова, и – где еще найдем мы произведение достоинства европейского?

Будем беспристрастны и сознаемся, что у нас еще нет полного отражения умственной жизни народа, у нас еще нет литературы. Но утешимся: у нас есть благо, залог всех других: у нас есть надежда и мысль о великом назначении нашего отечества!»

Мы улыбнулись, прочитав сей меланхолический эпилог. Но заметим г-ну Киреевскому, что там, где двадцатитрехлетний критик мог написать столь занимательное, столь красноречивое «Обозрение словесности», там есть словесность – и время зрелости оной уже недалеко.

Карелия, или Заточение Марфы Иоанновны Романовой*

Описательное стихотворение в четырех частях. Федора Глинки. – СПб., в типографии X. Гинце, 1830 (VIII – 112 стр. в 8-ю д. л.).[62]

Изо всех наших поэтов Ф. Н. Глинка, может быть, самый оригинальный. Он не исповедует ни древнего, ни французского классицизма, он не следует ни готическому, ни новейшему романтизму; слог его не напоминает ни величавой плавности Ломоносова, ни яркой и неровной живописи Державина, ни гармонической точности, отличительной черты школы, основанной Жуковским и Батюшковым. Вы столь же легко угадаете Глинку в элегическом его псалме, как узнаете князя Вяземского в станцах метафизических или Крылова в сатирической притче. Небрежность рифм и слога, обороты то смелые, то прозаические, простота, соединенная с изысканностию, какая-то вялость и в то же время энергическая пылкость, поэтическое добродушие, теплота чувств, однообразие мыслей и свежесть живописи, иногда мелочной, – всё дает особенную печать его произведениям. Поэма «Карелия» служит подкреплением сего мнения. В ней, как в зеркале, видны достоинства и недостатки нашего поэта. Мы верно угодим нашим читателям, выписав несколько отрывков, вместо всякого критического разбора.[63]

(Монах рассказывает Марфе Иоанновне о прибытии своем в Карелию.)

В страну сию пришел я летом,

Тогда был небывалый жар,

И было дымом всё одето:

В лесах свирепствовал пожар,

В Кариоландии горело!..

От блеска не было ночей,

И солнце грустно без лучей,

Как раскаленный уголь, тлело!

Огонь пылал, ходил стеной,

По ветвям бегал, развивался,

Как длинный стяг перед войной;

И страшный вид передавался

Озер пустынных зеркалам…

От знойной смерти убегали

И зверь, и вод жильцы, и нам

Тогда казалось, уж настали

Кончина мира, гибель дней,

Давно на Патмосе в виденье

Предсказанные. Всё в томленье

Снедалось жадностью огней,

Порывом вихрей разнесенных;

И глыбы камней раскаленных

Трещали. – Этот блеск, сей жар

И вид дымящегося мира, –

Мне вспомянули песнь Омира:

В его стихах лесной пожар.

Но осень нам дала и тучи

И ток гасительных дождей;

И нивой пепел стал зыбучий

И жатвой радовал людей!..

Дика Карелия, дика!

Надутый парус челнока

Меня промчал по сим озерам;

Я проходил по сим хребтам,

Зеленым дебрям и пещерам;

Везде пустыня: здесь и там

От Саломейского пролива

К семье Сюйсарских островов,

До речки с жемчугом игривой,[64]

До дальних северных лесов,

Нигде ни городов, ни башен

Пловец унылый не видал,

Лишь изредка отрывки пашен

Висят на тощих ребрах скал;

И мертво всё… пока Шелойник

В Онегу, с свистом, сквозь леса

И нагло к челнам, как разбойник,

И рвет на соймах паруса,

Под скрыпом набережных сосен.

Но живописна ваша осень,

Страны Карелии пустой:

С своей палитры, дивной кистью,

Неизъяснимой пестротой

Она златит, малюет листья:

Янтарь, и яхонт, и рубин

Горят на сих древесных купах,

И кудри алые рябин

Висят на мраморных уступах.

И вот, меж каменных громад,

Порой я слышу шорох стад,

Бродящих лесовой тропою,

И под рогатой головою

Привески звонкие брянчат…

Край этот мне казался дик:

Малы, рассеяны в нем селы;

Но сладок у лесной Карелы

Ее бесписьменный язык.

Казалось, я переселился

В края Авзонии опять:

И мне хотелось повторять

Их речь: в ней слух мой веселился

Игрою звонкой буквы Л.

Еще одним я был обманут:

Вдали, для глаз, повсюду ель

Да сосна, и под ней протянут

Нагих и серых камней ряд.

Тут, думал я, одни морозы,

Гнездо зимы. Иду… Вдруг… розы!

Всё розы весело глядят!

И Север позабыл я снова.

Как девы милые, в семье,

Обсядут старика седого,

Так розы в этой стороне,

Собравшись рощей молодою,

Живут с громадою седою.

Сии места я осмотрел

И поражен был. Тут сбывалось

Великое!.. Но кто б умел,

Кто б мог сказать, когда то сталось?..

Везде приметы и следы

И вид премены чрезвычайной

От ниспадения воды –

С каких высот? осталось тайной…

Но Север некогда питал,

За твердью некоей плотины,

Запасы вод; доколь настал

Преображенья час! – И длинный,

Кипучий, грозный, мощный вал

Сразился с древними горами;

Наземный череп растерзал,

И стали щели – озерами.

Их общий всем, продольный вид

Внушал мне это заключенье.

Но ток, сорвавшись, всё кипит,

Забыв былое заточенье,

Бежит и сыплет валуны

И стал. Из страшного набега

Явилась – зеркало страны –

Новорожденная Онега!

Здесь поздно настает весна;

Глубоких долов, меж горами,

Карела дикая полна:

Там долго снег лежит буграми,

И долго лед над озерами

Упрямо жмется к берегам.

Уж часто видят, по лугам

Цветок синеется подснежный,

И мох цветистый оживет

Над трещиной скалы прибрежной;

А серый безобразный лед

(Когда глядим на даль с высот)

Большими пятнами темнеет

И от озер