100 великих филологов - Борис Вадимович Соколов

в 1893 году был награжден Константиновской медалью Русского географического общества. Александр Николаевич Веселовский скончался 10/23 октября 1906 года в Петербурге и был похоронен на петербургском Новодевичьем кладбище. Веселовский знал большинство современных и средневековых европейских языков, что сильно помогало ему в сравнительно-литературоведческих исследованиях. Он был сторонником теории литературных заимствований и указал на важное значение Византии в истории европейской культуры и на ее посредническую роль между Востоком и Западом. В ряде очерков под общим заглавием «Опыты по истории развития христианских легенд», опубликованных в «Журнале Министерства народного просвещения» в 1875–1877 годах, Веселовский исследовал циклы сказаний об Александре Великом, повестей о Тристане, Бове и Аттиле, о возвращающемся императоре и ряд других. Он полагал, что «самостоятельное развитие народа, подверженного письменным влияниям чужих литератур, остается ненарушенным в главных чертах: влияние действует более в ширину, чем в глубину, оно более дает материала, чем вносит новые идеи. Идею создает сам народ, такую, какая возможна в данном состоянии его развития». Как писал советский литературовед В.Н. Перетц, «в русской науке до Веселовского на явления литературы смотрели или как на объект эстетической критики, или как на исторический и церковно-исторический материал. Он первый подошел к произведениям словесного творчества как к явлениям, которые надо изучать соответственно их значению; с него началась у нас самостоятельная жизнь истории литературы как науки самодовлеющей, со своими специальными задачами. Созданная же им схема «исторической поэтики», задачею которой Веселовский считал «определить роль и границы предания в процессе личного творчества», еще долго будет оплодотворять своими идеями тех, кто пожелает теоретически подойти к вопросам поэтического творчества». По мнению Веселовского, «интриги, находящиеся в обращении у романистов, сводятся к небольшому числу, которое легко свести к еще меньшему числу более общих типов: сцены любви и ненависти, борьбы и преследования встречаются нам однообразно в романе и новелле, в легенде и сказке, или, лучше сказать, однообразно провожают нас от мифической сказки к новелле и легенде и доводят до современного романа». Он предупреждал студентов, что «программе придется колебаться между полным обобщением, которое мы готовы назвать идеалом исторической науки, и тем узкоспециальным исследованием, примеры которого мы видели на немецких кафедрах. Но научное обобщение, приложенное к широким литературным эпохам, которые всего более могли бы привлечь ваше внимание, возможно лишь в конце долгой ученой деятельности как результат массы частных обобщений, добытых из анализа целого ряда частных фактов». Но ученый также понимал, что такой обобщающий труд является недостижимым на практике идеалом. Под исторической поэтикой Веселовский понимал историческую реконструкцию генезиса, формирования и развития поэтических форм на протяжении всего многовекового процесса литературного развития. Он считал, что такая реконструкция сама по себе должна подвести к теоретическим обобщениям, но не умозрительным, а основанным на конкретных и не вызывающих сомнения фактах. Александр Николаевич полагал: «История литературы, в широком смысле этого слова, – это история общественной мысли, насколько она выразилась в движении философском, религиозном и поэтическом и закреплена словом. Если, как мне кажется, в истории литературы следует обратить особенное внимание на поэзию, то сравнительный метод откроет ей в этой более тесной сфере совершенно новую задачу – проследить, каким образом новое содержание жизни, этот элемент свободы, приливающий с каждым новым поколением, проникает старые образы, эти формы необходимости, в которые неизбежно отливалось всякое предыдущее развитие». Он критиковал школу сравнительной мифологии: «Старина отложилась для нас в перспективу, где многие подробности затушеваны, преобладают прямые линии, и мы склонны принять их за выводы, за простейшие очертания эволюции. И отчасти мы правы: историческая память минует мелочные факты, удерживая лишь веские, чреватые дальнейшим развитием. Но историческая память может и ошибаться; в таких случаях новое, подлежащее наблюдению, является мерилом старому, пережитому вне нашего опыта. Прочные результаты исследования в области общественных, стало быть, и историко-литературных явлений получаются таким именно путем. Современность слишком спутана, слишком нас волнует, чтобы мы могли разобраться в ней цельно и спокойно, отыскивая ее законы; к старине мы хладнокровнее и невольно ищем в ней уроков, которым не следуем, обобщений, к которым манит ее видимая законченность, хотя сами мы живем в ней наполовину. Это и дает нам право голоса и проверки. Еще недалеко то время, когда вопросы о развитии религиозного сознания и языка решались на основании одних лишь древних документов. Мы увлеклись Ведами и санскритом и создали здание сравнительной мифологии и лингвистики, относительно стройные системы, в которых все было на месте и многое условно; не будь этих систем, не явилась бы критика, поверка прошлого настоящим. Мы конструировали религиозное миросозерцание первобытного человека, не спросившись близкого к нам опыта, объектом которого служит наше простонародие, служим мы сами; строили фонетические законы для языков, звуки которых никогда до нас не доносились, а рядом с нами бойко живут и развиваются диалекты, развиваются по тем же законам физиологии и психологии, как и у наших прародителей арийцев. Прогресс в области мифологической и лингвистической наук зависит от поверки систем, построенных на фактах исторического прошлого, наблюдениями над жизнью современных суеверий и говоров. То же в истории литературы: наши воззрения на ее эволюцию создались на исторической перспективе, в которую каждое поколение вносит поправки своего опыта и накопляющихся сравнений. Мы отказались от личного, в нашем смысле слова, автора гомеровских поэм, потому что наблюдения над жизнью народной поэзии, которую внешним образом приравнивали к условиям ее древнейшего проявления, раскрыли неведомые дотоле процессы массового безличного творчества. Затем мы отказались и от крайностей этих воззрений, навеянных романтизмом, от несбыточного народа-поэта, потому что в народной поэзии личный момент объявился в большей мере, чем верили и прежде; гомеровская критика поступилась со своей стороны, и личный автор или авторы гомеровских поэм снова выступают перед нами, хотя и не в той постановке, как прежде». Веселовский – автор таких исследований, как «Опыты по истории развития христианской легенды» (1877), «Разыскания в области русских духовных стихов» (1892), «Боккаччо, его среда и сверстники» (1893–1894), «Пушкин – национальный поэт» (1899), «В.А. Жуковский. Поэзия чувства и «сердечного воображения» (1904) и др.

А.Н. Веселовский. 1913 г.

Вильгельм Томсен

(1842–1927)

Датский лингвист-тюрколог и историк Вильгельм Томсен родился 25 января 1842 года в Копенгагене. Он был сыном члена нижней палаты датского парламента почтмейстера Людвига Фредерика Томсена. Томсен окончил историко-филологический факультет Копенгагенского университета. В 1871–1878 годах он преподавал латынь и греческий язык в школе Боргердид в Копенгагене, а затем до 1887 года был одним из директоров этой школы. В 1875 году Томсен получил докторскую степень в Копенгагенском университете и преподавал с 1875 года адъюнкт-профессором, а с 1887 года и до выхода в отставку в 1913 году – ординарным профессором. В 1876 году он