Матрос с «Червоной Украины» - Виктор Иванович Федотов

— Не из-под земли же фрицы бьют, товарищ командир, — осторожно вставил Павел. — Значит, где-то укрылись. Мины-то летят…　

— Летят, будь они неладны. Летят, старшина, и будут лететь до тех пор, пока вы не отыщете батареи. Большая надежда на вас.　

— Никуда не денутся, — ответил Павел, внимательно рассматривая карту. Прикинул: противоположный берег довольно большого озера, со стороны которого велся обстрел, лежал на расстоянии дальности полета мин — значит, немцы вполне могли вести огонь и оттуда. Впрочем, они имели возможность стрелять с любого берега или даже из леса, откуда угодно — одних предположений тут мало, нужен поиск и, скорее всего, длительный.　

Как бы угадав его мысли, начштаба произнес:　

— Засеките как можно скорее, а уж артиллеристы свое слово скажут. Сегодняшней ночью и выступайте. Как разведчики? В норме?　

— В любую минуту готовы.　

— Хорошо воюете, старшина. Можно сказать, профессионалами стали. За последние полгода ни одного человека не потеряли?　

— Даже серьезных ранений не имеем, — подтвердил Павел. — По мелочи кой-кого зацепило…　

— Да, как никак, а война к концу идет, — почему-то безрадостно сказал начштаба, вздохнув. — Это к тому я, что сейчас особенно каждого человека беречь надо. Всегда берегли, а теперь особенно: обидно кому-то несколько шагов до победы не дойти…　

— Еще как обидно, — согласился Павел.　

— А он, подлец, все швыряет и швыряет эти мины. Потери несем. Обидные потери, старшина. Потому-то и торопиться надо. Вот вам такое задание.　

— Будет выполнено, товарищ командир. Хоть из-под земли, а батареи эти достанем!　

— Именно вам такое задание, — подчеркнул начштаба, — вы, разведчики, это сделаете лучше других. Действуйте! — И подал Павлу карту, точно такую же, какая лежала на столе, только чистую, без единой пометки. — Вот на нее и нанесете расположение батарей. Как можно точнее…　

Война близилась к концу, это чувствовалось по многим приметам, которые не ускользали от внимательного взгляда солдат. И все-таки никто из них не смог бы предсказать, что до того часа, когда фашистскую Германию поставят на колени, осталось всего-навсего чуть больше месяца — слишком уж малым показался бы срок по сравнению с почти четырьмя годами войны.　

Но даже если бы солдаты были уверены, что воевать осталось сущий пустяк, все равно никто из них не смог бы сказать, кому выпадет дожить до победы, а кому — сложить голову перед самым ее порогом на чужой стороне. Быть может, думали об этом и разведчики взвода Павла Дубинды, пробираясь тревожной ночью через незнакомый лес, в сторону озера, откуда, судя по всему, вели огонь неуловимые вражеские батареи. Думал об этом и сам Павел. Пули пока миловали его, обходили стороной, и это было удивительным и счастливым стечением обстоятельств, потому что в каких только переделках не довелось ему побывать за время войны. Правда, «заговоренным» и он не оказался: тяжелая контузия под Севастополем, две пули в Белоруссии и Польше зацепили — одна по шее скользнула, другая — по руке, но это, как он сам считал, «косая» лишь «позаигрывала» с ним. Павел даже из боя не вышел, хотя и белорусскую землю, и польскую кровью своей полил. И все-таки ему везло: нынешней зимой у него на полушубке живого места не было, точно собачья свора изодрала — так был посечен пулями и осколками. А на теле — ни царапины. Конечно, была и еще одна, главная причина его неуязвимости — умение воевать…　

Пробираясь лесом, думал Павел об этом, и сердце заходилось от боли, от того, что уж никто и никогда не восполнит этих утрат. На что, казалось, привык к войне, как к работе повседневной, а подумаешь об этом — и заноет душа, ожесточится. И еще — захочется тепла, ласки, покоя, и для себя, и для своих ребят, которые сейчас тоже идут вместе с ним и, наверное, тоже об этом думают…　

Мирная, «гражданская» жизнь казалась ему невероятно далекой, воспринималась как нечто полуреальное. И будто бы не он, Павел Дубинда, рыбачил вместе со своими сверстниками — пацанами в родных Прогноях. Будто не он, Павел Дубинда, плавал юным лихим матросом на трехмачтовом паруснике «Любимец моря» — таким безвозвратно-отдаленным и милым виделось теперь отсюда, из войны, то время. Нет, конечно же, это был не он, а кто-то другой, во всем похожий на него крепкий парень, которого он хорошо знал и чувствовал его душу. Но разве можно так близко, так ясно, до мельчайших подробностей знать и чувствовать жизнь другого человека, если он тебе даже так близок по настрою и состоянию души? Так кто же был тот пропеченный до черноты черноморским ласковым солнцем мальчишка-крепыш? Кто же, какой ловкий юноша пулей взлетал по трапу на ходовой мостик судна, лихо и весело вместе с опытными моряками ставил паруса, с радостью и восторгом выполнял любое задание капитана? Кто же это, молодой, полный сил и надежд на будущее, прощался весело и грустно со своей родней, счастливый тем, что его призвали именно на Черноморский флот, что и служить он будет на своем Черном море, без которого не представлял своей жизни? Кто же это был, какой счастливый парень?.. Неужели это был все-таки он, нынешний гвардии старшина, командир взвода разведчиков, на груди которого сияют ордена Славы всех трех степеней и которого даже многие офицеры полка уважительно величают Павлом Христофоровичем? Не по возрасту величают, нет, — всего-то тридцать лет за плечами, — по боевой работе. А какая у разведки работа — всякий фронтовик знает… Как же время бежит, не остановишь! А военные годы, напротив, так растянулись, ни конца, ни края не видать — дольше всей прожитой жизни кажутся…　

— Товарищ старшина, просвет впереди меж деревьями. Кажется, к озеру выходим…　

И опять все обратилось в реальность, все обрело свой облик: пропали детство, юность, Черное море… Остался лишь лес, смутно различимые в туманной сырой ночи силуэты идущих бесшумно разведчиков и чужая, сторожкая тишина. Они шли почти всю ночь по незнакомым местам, пересекли железнодорожное полотно, углубились в лес и вот теперь, кажется, выходили к озеру. Где-то здесь, в этом районе, скрываются злополучные вражеские батареи. Но где? Слева, справа, на каком берегу? А может, на той, дальней стороне? Надо во что бы то ни стало засечь их. И как можно скорее! Ведь почти каждый их залп — это кровь боевых товарищей. Да, начштаба прав: сейчас, когда война близится к