Елисейские Поля - Ирина Владимировна Одоевцева

Она вырвалась от него.

— Василь, здесь нельзя. Здесь посторонние, — защебетала она по-русски, кокетливо поправляя волосы и как-то сразу становясь прежней Жозеттой де Ришвиль.

— Жозетка, Жозетка! — исступленно кричал бородатый человек. — Наконец-то. Дай на тебя посмотреть. — Он отступил на шаг. — Да ты никак подурнела, — испуганно проговорил он. — И потолстела. Совсем не та.

Она быстро схватила лежащую на диване парчовую золотую накидку и, накинув ее на плечи, завертелась перед ним:

— Нет, нет, тебе показалось. Посмотри, посмотри. Тебе показалось. Я очень красива. Еще лучше.

— Ну-ну. — Он успокоительно похлопал ее по плечу. — Может быть. Да и не в том дело. Главное, тебя нашел. Заживем же мы теперь с тобой, Жозетка.

— Как я рада, Василь, голюбчик. Все ждала, каждую ночь тебя снила. Как я рада, — говорила она, улыбаясь и хлопая накрашенными ресницами. Но глаза ее не только не выражали радости, но, напротив, были пугаными и злыми. — Василь, пойдем, пойдем ко мне. — Она потянула его за рукав. — Что, как бедные, в вестибюль стоять.

— Идем, Жозетка, идем куда хочешь. Скажи, а деньги целы?

Она выпустила его рукав:

— Какие деньги?

— Как какие? Да сорок тысяч долларов, что я тебе в Петербурге на сохранение дал.

— Сорок тысяч долларов? Мне дал? — с изумлением и ужасом переспросила она. — Мне?

— Ну да, да. Ты еще в лифчик зашила. Вспомни. Перед отъездом, на Каменноостровском…

— Я жила на Каменноостровском, да. Но никаких денег от вас не получала, — вдруг резко и зло вскрикнула она. — И не знаю, о чем вы говорите.

— Как не получала? Как? Да быть того не может, чтобы ты забыла. Ведь сорок тысяч. Ты вспомни, — убеждал он, размахивая руками.

— Никаких денег не браля, не виделя. Вы говорите — я украла, воровка! — кричала она. — Я буду звать полис!

— Да что ты, Жозетка? Что ты? Кто говорит — украла? Ты только вспомни. Ведь…

— Я буду звать полис, — кричала она все громче. — Уходите из мой дом. — И она величественно указала на дверь.

Теперь это была не Жозетка, а мадам Жозефин во всем сознании своего достоинства.

Мальчик в куртке открыл дверь.

Бородатый человек удивленно и недоуменно смотрел на нее и вдруг, что-то сообразив, весь затрясся:

— Как? Меня гнать? Меня, Сковородкина? Да знаешь ли ты… — Он задыхался, захлебываясь. — Деньги… Да ты бы просто сказала, что истратила. Что мне деньги? Топчу деньги! Я, болван, тебя видеть хотел! А ты — деньги… Вот они, деньги. — Он выхватил пачку стофранковых билетов и бросил их на пол. — Последние! Бери, бери. Мне не жаль, все, все…

Он высыпал из кармана мелочь. Франки покатились по полу.

— Все! — И, сорвав с пальца кольцо, бросил ей под ноги. — Все бери!

— Ай-ай-ай, — завизжала она, втягивая голову в плечи, словно ожидая удара. — Нельзя, нельзя! — И, присев на пол, стала собирать деньги. Металлические франки закатились далеко, она ползала за ними на четвереньках. — Ой, ой, нехорошо!

Он, как-то сразу успокоившись, насмешливо смотрел на нее сверху вниз.

Она обшарила все углы и, встав с колен, протянула ему деньги:

— Пересчитай. Кажется, все. Мне чужих не надо. Я онэт[47].

Он сунул деньги в карман шубы.

— Ну и черт с тобой! Прощай! — И пошел к дверям.

— А кольцо? — не выдержал Михайлов. — Ведь вы бросили кольцо.

— А тебе что? — грозно уставился на него бородатый человек. — Твое, что ли?

— Кольцо! — всполошилась мадам Жозефин. Лицо ее покраснело — красными пятнами. — Кольцо! Мари, Жан, Ивон! — позвала она, и в комнату вбежали три девочки.

— Ищите кольцо, monsieur потерял, — объяснила она по-французски.

Девочки засуетились. Мадам Жозефин снова поползла по полу. Бородатый человек еще с минуту смотрел на нее, потом с омерзением выругался и вышел, хлопнув дверью.

Мадам Жозефин встала.

— Вы видали, — обратилась она к Михайлову. — Я не виновата. Вы темуэн[48].

Она вышла, почти столкнувшись с высоким рассыльным, несшим картонку.

— Серж, — сказала она сердитым голосом. — Там тебя ждет какая-то. Ты знаешь, я не ревную. Но чтобы в последний раз. Я не хочу грязи в своем доме.

— Ко мне? — удивился он и, поставив картонку на пол, снял шапку с золотым галуном и поправил волосы.

Татьяна Александровна встала со стула. По лицу ее прошла судорога.

— Сережа…

Он внимательно смотрел на нее, не узнавая, потом вдруг как-то неестественно высоко поднял руки, для чего-то еще раз пригладил волосы и, подойдя к ней, опустился на колени.

— Сережа, Сережа, что ты делаешь? — испугалась она. — Встань, встань.

Но он целовал ее новые лакированные туфли, прижимаясь к ним лицом.

— Нет, нет, — бессвязно бормотал он. — Позволь мне, позволь. Я только об этом думал, все эти годы, чтобы ноги твои поцеловать, выпросить прощение. Только для этого жил.

Она подняла его:

— Сережа, я все простила. Давно…

— Простила?

— Да, да. Только уйдем отсюда скорее.

Они вышли. Татьяна Александровна даже не обернулась на Михайлова.

Михайлов нерешительно встал, двинулся к выходу, потом, круто повернувшись, распахнул портьеру в приемную. Мадам Жозефин стояла у окна и, прищурившись, разглядывала бриллиант в кольце. Увидев Михайлова, она спрятала кольцо за спину.

— Что? Что вам надо? — испугалась она.

— А, воровка, — крикнул Михайлов. — Подожди, сядешь в тюрьму! — И, пригрозив ей кулаком, выбежал на лестницу.

Татьяна Александровна и Сергей шли, все еще держась за руки, как дети. Михайлов обогнал их, взглянул ей в лицо и встретил ее счастливый, ничего не видящий взгляд. Он снова пропустил их вперед.

С Этуаль они свернули на Клебер, потом на какую-то узкую улицу. Михайлов видел, как они вошли в подъезд небольшого белого отеля. В одном из окон во втором этаже зажегся свет. «В ее комнате», — подумал Михайлов. Он стал ждать, но время шло, а окно все так же желтело. Вдруг оно отворилось. Татьяна Александровна высунулась из него и медленно закрыла ставни. Ждать больше было нечего. Михайлов вздохнул и зашагал домой.

На следующий день было воскресенье.

Уже с раннего утра Михайлов стоял перед белым отелем и смотрел на закрытое ставнями окно Татьяны Александровны.

В одиннадцать чья-то голая рука толкнула окно и открыла ставни. Окно так и осталось открытым.

Очень скоро, не дальше чем через полчаса, из подъезда вышли Татьяна Александровна и Сергей. На ней была новая розовая шляпа. Глаза ее подпухли от слез.

— Ну конечно, конечно, — говорил он раздраженно. — Я так и знал. Ты опять жертва, опять. И ты очень рада этому. Я подлец перед тобой. Еще больший, чем раньше. А ты все же простишь меня. Простишь, чтобы