Совращенный поселянин. Жизнь отца моего - Никола Ретиф де ла Бретонн

дверям; она хлопотала, сама доставала ночной колпак и сабо (деревянные башмаки, заменяющие в наших краях туфли), согревала их, не давая дочкам сделать это за нее; ставила его стул на место, где он любил сидеть; наливала ему в стакан подогретого вина и подавала ему, едва он входил, не сказав еще ни слова. Патриарх выпивал с довольным видом; потом он кланялся ей, приветствовал всех нас, вплоть до пастушонка, справлялся о каждом с доброжелательным и приветливым видом...

Увы! Вот оно истинное счастье! Я видел его только в нашем доме. Горе мне! В поисках за счастьем я отправился в иные края!

Затем отец рассказывал новости, какие слышал в Оссере, Вермантоне, либо в Нуайе, Тоннере или Везеле. Судите сами, как жадно слушали его люди, жившие в глухом селении! Если кому-либо приходилось отлучиться во время его рассказа, по его лицу было видно, как это его огорчает. Но когда тот возвращался, Эдм Ретиф любезно повторял для него рассказанное в его отсутствие. Он неустанно проявлял внимание к своим слугам: если, как нередко случалось, в течение дня он слышал что-либо интересное или любопытное, он вечером всем об этом сообщал. Но эти рассказы никогда не отвлекали его от чтения Библии.

Эдм Ретиф обладал приятным голосом и любил рождественским постом петь ноэли{158}. Эти наивные гимны служили развлечением для всех в доме.

Сей мудрый и добрый отец, столь требовательный во время работы, старался всякий день развлекать своих семейных. — Удовольствие, — говорил он (Юнга {159} он не читал, но это весьма естественная мысль!), — это бальзам для нашей жизни, и ему искренне предаются лишь чистые души[160].

Однажды вечером произошел любопытный случай, доказавший, как его любили все поселяне. Некто Бальтон, уроженец Нитри, пропьянствовал в Саси до темноты, и, возвращаясь, вздумал звать на помощь: «Убивают, убивают!». Он кричал, стоя на горке, у подножья которой находится усадьба Ла Бретон. Как на беду, отец, уехавший утром в Нитри, еще не возвратился. Услышав приглушенный вопль пьяницы, моя мать едва не лишилась чувств; она кликнула слуг, еще не собравшихся к ужину. Они вооружаются чем попало и бегут; мать посылает за помощью в деревню. Услыхав, что на Эдма Ретифа напали, все вскакивают из-за стола, хватают, что подвернулось под руку и устремляются по дороге в Нитри. Там они никого не обнаружили. Пьяница, услышав топот бегущей толпы (собралось добрых пятьсот человек), спрятался в виноградниках. Поселяне продолжали поиски и наверняка дошли бы до Нитри, если бы на опушке общинного леса не повстречали моего отца, спокойно возвращавшегося домой. Его поразил шум, доносившийся из темноты. Он окликнул первых, попавшихся ему навстречу: — Эй, друзья, что случилось? Не стряслась ли какая беда? — Ему сказали причину переполоха. Он горячо всех поблагодарил и, вернувшись домой, велел откупорить бочку лучшего вина, и маленькая армия живо опорожнила ее.

Слух о приключении разнесся по всей округе, и рассказывали о нем по-разному; все знали, что Эдм Ретиф шел с деньгами, ибо возвращался с обхода своих должников, и решили (многие и поныне в этом уверены), что Бальтон на него напал, но Эдм, желая его спасти, скрыл это преступление. Однако я передаю все, как было на самом деле.

Рассказав о том, как Эдм Ретиф относился к супруге и к слугам, я хочу поведать о его отношениях с детьми.

Он был с нами строг, но не суров. Вот доказательство, что это лучший метод воспитания: с детьми от первого брака он был гораздо строже, чем с младшими, и первые оказались лучше вторых. Вот и другое доказательство: со старшими детьми от второго брака он был почти столь же строг, как с детьми от первого, и они по своим моральным качествам превосходят младших. Я говорю совершенно беспристрастно, не помышляя о себе и заботясь лишь о правдивости рассказа. В старости Эдм Ретиф стал проявлять изрядную снисходительность. Это послужило к чести почтенного патриарха. Однако все мы, Ретифы, так своевольны, что нам не приносят пользы поблажки.

Впрочем, отец никогда не был строг со старшим сыном: тот с раннего возраста проявлял благие наклонности и в своем стремлении к добродетели даже впадал в крайности. Он был в этом отношении ретив, как настоящий Ретиф{160} (так говорил про него наш родственник-адвокат). Брата приходилось сдерживать на пути к совершенствованию. По свидетельству Платона, таков был Аристотель. Сколь счастлив отец подобного сына! Если бы это счастье порой не омрачал страх потерять возлюбленное дитя!

Отцу не приходилось проявлять строгости и к младшему сыну от первого брака. Тот был несколько ленив и проявлял чрезмерную доброту. Ныне она служит всем ко благу, но в то время эту крайнюю мягкость воспринимали как недостаток. Его недолюбливал Тома Донден, дед его и крестный отец, восхищавшийся блестящими качествами старшего внука. Но Эдм Ретиф поощрял младшего сына, проявлял к нему нежную привязанность, и нередко говорил: «Тома, я любил своего отца больше, чем самого себя, и бог даровал мне первенца, унаследовавшего его редкостную доброту. Но он послал мне и второго сына, в котором я с радостью узнаю себя. Будь добрым, милый сын. Ум весьма опасный дар, если его не вдохновляет доброе сердце. Пусть ты не совершишь ничего примечательного, — ты создан, чтобы быть самым счастливым. Да послужит это тебе утешением, любезный Тома!».

Я старший из детей от второго брака. Чертами лица я похожу на отца и старшего брата, но не обладаю их привлекательностью. Я весьма уступаю отцу в отношении твердости характера, доброты и нравственных качеств, стяжавших ему всеобщее уважение; мне далеко и до старшего брата с его талантами и знаниями и, жалкий выродок, я стенаю при мысли о том, что позорю свой славный род и не извлек пользы из примеров, бывших у меня перед глазами! О, тень отца моего, прости мне! И вы, почтенный старший брат, заменивший мне отца, также простите меня! Я приложу все усилия, чтобы с честью носить наше общее имя!

Жан-Батист Ретиф, второй сын от второго брака, умер в четырнадцатилетием возрасте; он был несколько ограничен, но со временем из него получился бы второй Тома Ретиф; над его простотой и добродушием подшучивали во времена моей юности, правда, весьма осторожно, — отец не потерпел бы никаких насмешек, хотя наивность сына не раз вызывала его улыбку.

Третьего сына звали Шарль. Он был живым портретом отца, походил на него и внешностью и характером. При этом был он