Джинсы. Искусство обыденности - Софи Вудворд

Если присмотреться к механизму обретения комфорта внимательнее, становится ясно: это понятие помогает особым образом уживаться с противоречиями, что яснее всего проявляется за пределами темы джинсов – в том, как это слово употребляется в самых разных сферах жизни. Все чаще комфорт становится идеалом в политике и этике: он задает спектр, на котором человек ищет свою позицию. Например, родитель знает, что у одних подростков нет ограничений на алкоголь, у других же полный запрет. Родитель заявляет, на каком участке этого спектра находится для него комфортная позиция, когда речь идет о поведении собственных детей. Или, понимая, что партия балансирует между налогами и госрасходами, люди говорят о соотношении, которое кажется им комфортным. Идея баланса соответствует феномену Златовласки, о котором речь шла в предыдущей главе: поиск точки, когда все становится в самый раз.

В подобных случаях большинство людей демонстрируют довольно либеральное отношение к поведению других. Джинсы не исключение. Например, вопрос, где и когда уместно носить джинсы, участники исследования часто решали так: многие говорили, что сами не надели бы джинсы на религиозную службу – им было бы в них неловко. Они предпочитают традиционную южноазиатскую одежду – сари или шальвар-камиз – для мечети или храма и считают джинсы неуместными в церкви. Однако те же люди оговаривали: это их личное ощущение; им не мешает, если другие приходят в джинсах в церковь или надевают их в мечеть, скрывая длинной курткой или камизом, когда верхняя часть одежды закрывает очертания тела и снимает вопрос о нескромности. Для них важно подчеркнуть: чувство комфорта отчасти проистекает из терпимости и отсутствия предубеждений по отношению к выбору других.

Однако либерализм и терпимость редко распространяются на самих себя. Собственная зона комфорта у большинства людей оказывается довольно узкой. В их устах комфорт не столько позитивная оценка своей позиции, сколько осознание границы: стоит от нее отклониться – и сразу станет крайне неуютно. Достаточно, например, заподозрить, что на тебя смотрят другие люди, и тут же возникает дискомфорт. Обычно предполагается следующая траектория: стартовая зона комфорта невелика, затем по мере взросления она стабилизируется и расширяется. Считается, что подростки испытывают большую, чем родители, тревогу по отношению к телу и внешности. Процесс, в ходе которого человек начинает чувствовать себя комфортно с самим собой, идет очень постепенно. Нередко он растягивается на годы, если не на десятилетия, и в идеале ведет к расширению зоны комфорта.

Полученные данные показывают, что джинсы часто становятся неотъемлемой частью работы над собой. Это происходит благодаря процессу объективации (Miller 1987), который Вудворд применяет к практикам одевания как к способу ставить под вопрос и конструировать «я» через материальную форму одежды (Woodward 2007). Люди создают относительно стабильное «я» в защитной зоне комфорта отнюдь не через самоанализ. Гораздо проще достичь искомой цели через взаимодействие с чем-то внешним, а именно с объектами материальной культуры. Джинсы выполняют экзистенциальную задачу, помогая людям найти себя и определить свое подлинное «я». Решая, подходит ли им та или иная одежда, они стремятся примирить, в терминах Джорджа Герберта Мида, «Я» и «Меня» (I и Me) (Mead 1913).

Исходя из сказанного в этой главе, можно ожидать, что процесс начинается с функции и прагматики. Возьмем что-то совсем простое – баланс между обтягивающим и свободным:

Все мои джинсы поначалу были довольно некомфортными, но я знала, что они по мере носки «подсядут» под форму моих ног. Так что теперь они действительно удобные. Я бы носила их как повседневные.

Сначала они стесняли, но по мере носки они словно растягиваются и становятся удобнее.

Со временем они становятся лучше. Просто ощущаются более комфортными.

Из этих трех реплик ясно: комфорт в смысле посадки не изначальное состояние, оно достигается со временем, когда конкретную пару носят в течение долгого времени, за которое она становится привычной и входит в ежедневные практики. На вопрос, как давно у нее любимые джинсы, одна участница отвечает: «Ой, уже очень долго. Думаю, дочери их спрятали. Говорят: „У тебя есть новые джинсы, у тебя их куча, почему ты их не носишь?“ А мне в этих удобно. Они у меня давно. С ними все в порядке. Носишь – и они нравятся, и ты их не убираешь в ящик, они утром под рукой. Они удобные, ты к ним привыкла». Это еще один пример натурализации.

Часть процесса заключается в том, что джинсы смягчаются и становятся комфортнее по мере носки: деним теряет жесткость там, где соприкасается с телом. Другая часть – в том, что сама продолжительность владения, даже без материальных изменений, делает вещь ближе, теснее связанной с владельцем. Удобство заключается в том, что не нужно думать о выборе: это комфорт ежедневности. Оба аспекта натурализации усиливают ассоциацию джинсов с комфортом, что также помогает понять вывод из предыдущей главы: найдя «свой» тип джинсов, соотнося себя с ним, человек отчаянно стремится воспроизвести его при следующей покупке и раздражается, если в магазинах его больше нет. Как сказала одна интервьюируемая: «новым джинсам нужно время, чтобы завоевать тебя, потому что старая пара уже своя, с ней тебе привычнее… У меня есть одна такая, и я всегда тянусь именно к ней».

Обычно процесс натурализации описывают как формирование привязанности между человеком и вещью: чем дольше человек носит пару джинсов, тем комфортнее она ощущается. Однако наши данные показывают, что растущий комфорт связан не только с отношением к джинсам, но и с тем, как меняется восприятие себя. Вернемся к примеру с женщиной, чьи дети спрятали ее поношенные джинсы. Они не понимали, что значит для матери эта пара. Предмет одежды является механизмом объективации, который позволяет ей чувствовать себя комфортнее в жизни в целом.

Завершим главу двумя развернутыми примерами. Возможно, проще всего понять описанные здесь сложности через крайний случай, а затем увидеть, как он проясняет более обыденные и типичные траектории. Среди всех участников интервью самым религиозным являлся мусульманин Юсуф. Это было очевидно уже при первой встрече: он носил длинную бороду и ослепительно белую одежду. Большая часть беседы касалась вопросов веры и привлекательности ислама – об этом рассказывал человек, который чувствовал, что наконец обрел себя через преданность религии. Примечательно, однако, что в молодости Юсуф был одержим… синими джинсами. В шестнадцать-двадцать лет он фанатично увлекался японским селвидж-денимом: искал в интернете модели ключевых японских марок, таких как 45rpm, Sugar Cane и Edwin – брендов, хорошо знакомых завсегдатаям специализированных деним-форумов и почти неизвестных за их пределами.

Страстная увлеченность японским селвидж-денимом сменилась обращением к религии и усилением религиозности – так сформировался тот Юсуф, с которым встретились мы. К этому моменту он уже выбросил все свои джинсы. Мы не уравниваем преданность дениму и исламу, но отмечаем общую логику самой преданности. Спецификой процесса погружения в ислам является знакомство с религиозным законом, его толкованием и практикой. Людей притягивает и восхищает внутренняя логика такой религии, они постепенно начинают жить ею. Схожим образом, когда кто-то превращает деним в предмет серьезного интереса и все больше посвящает себя «правильным» джинсам, логика неизбежно приводит к японскому селвиджу – наиболее нишевым и ценным джинсам на рынке.

Поразительно и то, что практически никто в окружении Юсуфа даже не подозревал об их ценности. По его словам, не было ни одного друга, родственника или знакомого, кто распознал бы эти джинсы. Весь процесс