Вильгельм - Александра Лисина

драгоценного ларца, а в его глубине что-то глухо щелкнуло. Из-под крышки брызнула струйка темного дыма. Я на всякий случай спрыгнул вниз. Нардис тоже благоразумно отступил подальше. Но больше ничего плохого не случилось. Разве что дыма вокруг стало побольше, да у меня в груди что-то гулко стукнуло.

Я аж замер от неожиданности.

Что это? Неужели у меня сердце снова забилось?!

— Вильге-э-эльм… — с беспокойством протянул Нардис, увидев, как в стенке гроба появилось приличных размеров углубление, а внутри тускло сверкнул алый огонек. — Мне это не нравится!

Я вместо ответа протянул руку и, вынув из гроба крошечный каменный осколок, похожий на раскаленный уголек, недоуменно на него уставился.

Он был холодным. Очень. И на редкость тяжелым, словно имел размеры не с ноготок, а с приличный булыжник. А еще он испускал слабое красноватое свечение и источал тот самый черный дымок, который быстро превратился в полноценное облако.

Заполонив все доступное взору пространство, этот дым, словно занавес, отрезал меня от остального мира. Из-за него я больше ничего не видел. Не слышал. Не мог пошевелиться. Лишь неотрывно смотрел на странный огонек, который вдруг начал пульсировать, будто маленькое сердце. А его свет стал таким ярким, что в нем захотелось раствориться, забыться, уснуть, больше ни о чем не думая и ни к чему не стремясь.

Тогда же я неожиданно вспомнил, что уже испытывал нечто подобное. Точно так же стоял, держа на ладони похожий камушек, и неотрывно на него смотрел… бездумно, без видимых причин, даже не понимая, почему он так на меня воздействует. Причем стоял не раз и не два. Но каждый раз встреча с ним заканчивалась одинаково — я неизменно поддавался соблазну, позволял себе забыться, а потом… наверное, засыпал? Надолго. На месяцы, а то, может, и на целые годы. А когда в очередной раз просыпался, то уже ничего этого не помнил.

Быть может, я и сейчас согласился бы поддаться этому зову. Размеренно пульсирующий свет обещал покой и отсутствие необходимости что-то решать. Это было легко. В какой-то степени даже заманчиво. Но едва я об этом подумал, как откуда-то издалека раздалось испуганное:

— Вильгельм!..

И именно после этого я передумал впадать в очередную спячку. Не время еще. Да и не место. Слишком много у меня накопилось дел, так что пока не до сна.

Словно почувствовав мое сопротивление, уголек смирился и погас, после чего тьма вокруг меня начала так же быстро рассеиваться. Но вместо того, чтобы отпустить меня насовсем, она вдруг расцветилась новыми огоньками, а перед моим взором замелькали разрозненные, но на удивление яркие картинки, глядя на которые я начал стремительно вспоминать…

Это был обычный летний день, теплый и солнечный.

В большом красивом саду весело чирикали птички. Посреди утопающей в цветах поляны тихонько журчал фонтан. Прозрачные водяные капельки с веселым плеском разбивались о низенький каменный бортик и, отскочив, разлетались в стороны, постепенно образовывая на земле мелкие лужицы.

В одной из этих луж сидел я и самозабвенно хлопал по воде ладошками, находя забавным сам факт того, что могу это делать.

Надо же, тогда я еще умел смеяться. Помнил, что такое дом, семья, тепло родных объятий…

— Вилли! — ахнул за моей спиной смутно знакомый женский голос. — А ну, вылезай из лужи! Простудишься!

Подбежавшая кормилица буквально выдернула меня из замечательно теплой лужи и, встряхнув, с причитаниями прижала к груди.

— Ну разве так можно?! Это неприлично — барахтаться в грязи, как самый настоящий поросенок! Что я твоей матушке скажу?! Ну-ка, пошли переоденемся!..

— …Мастер Вильгельм, держите, пожалуйста, ложку правильно. Юному господину не пристало есть кашу руками…

— Мастер Вильгельм, сядьте прямо. Неприлично горбиться, сидя за столом…

— Господин, не вертитесь, когда вас стригут, иначе опять будете ходить с царапинами на ухе…

— Мастер Вильгельм…

— Мастер… Господин…

И среди всего этого пафоса, словно долгожданная отдушина, испуганный голос кормилицы:

— Вилли, ну зачем ты опять устроил потоп?!

Вилли… так меня называла только она, да и то, пока никто не видел. Вильгельм — это было слишком строго, серьезно, пафосно. Тогда как кормилица никогда не считала меня достойным такого официоза, да и относилась как к родному, за что я ей был премного благодарен…

Воспоминания — как крошечные осколки мозаики, которые кто-то взял и шутки ради перемешал в одну кучу. Некоторые из них я уже видел. О каких-то лишь смутно догадывался. Но настолько ярких и четких картинок мне прежде наблюдать не доводилось, поэтому я стоял и жадно впитывал то, чего мне так не хватало.

Эмоции…

Оказывается, тогда, в старой жизни, у меня их было в достатке. Радость и разочарование… обида и удовольствие… смех, слезы и даже злость…

Я все еще не мог этого почувствовать, но теперь хотя бы вспомнил, что это такое. И постарался выжечь, выбить это знание в собственной памяти, чтобы больше никогда не забывать.

Еще я увидел множество лиц, сменяющих друг друга с устрашающей скоростью. Огромное количество людей.