Русский сыщик И. Д. Путилин т. 1 - Иван Дмитриевич Путилин

С десяти слов он умел поставить допрашиваемого в противоречие с самим собою, загонял его совершенно и у сбитого с толку добивался наконец правдивого рассказа.

Так и тут. Разоблачение шайки делалось быстро; роли каждого определялись тотчас, преступления устанавливались, вещи отыскивались.

В тот раз, о котором я рассказываю, он допрашивал Крюкина, старого рецидивиста. Окончив допрос, он вдруг сказал ему:

— Плохо твое дело, я бы, пожалуй, помог тебе, если бы и ты нам помог...

Лицо Крюкина оживилось надеждою.

— Чем, ваше благородие?

— Где, с кем сидишь?

— Нас много. Восемь.

— А Иванов с тобою?

— Душитель-то?..

Я чуть не подпрыгнул, но Келчевский сохранил полное спокойствие. Он кивнул и сказал:

— Он самый! Дознай от него, скольких он удушил и с кем...

Крюкин покачал головою.

— Трудно, ваше благородие! Дивствительно, говорил, что душит и вещи продает, а больше ничего. Мы его даже спрашивали: как? А он выругался и говорит: я шутил. Ребята сказали, что знают его, ну а как и что подлинно, никто не знает.

— Ну, а ты узнай! — сказал ему Келчевский и отпустил его.

— Значит, наша правда! — воскликнул я, едва грабителя увели.

Келчевский засмеялся.

— Наша! Я давно это чувствовал, да конца веревки в руках не было. А теперь все дознаем.

— Вызвать Иванова?

— Непременно!

И он тотчас написал приказ, чтобы ему отпустили из тюрьмы Иванова.

Через полчаса перед нами стоял этот Иванов. Нагло улыбаясь, он отвесил нам поклон и остановился в выжидательной позе.

— Ну, здравствуй, — сказал ему ласково Келчевский. — Что, сидеть еще не надоело?

Этот допрос происходил 2 апреля, и, значит, Иванов сидел без малого 3 месяца.

Он передернул плечами.

— Известно, не мед, — ответил он. — Ну, да я думаю, что господа начальники и смилостивятся когда-нибудь.

Келчевский покачал головою.

— Вряд ли! Суди сам, Петров говорит, что ты душил извозчиков, а я тебя вдруг отпущу!

— Петров?! Ах он... — воскликнул Иванов.

— Что Петров, — продолжал Келчевский, — и ты сам говоришь то же...

— Я?

— Ты. Крюкину говорил, Зикамский и Ильин тоже слышали. Хочешь, позову их?..

— Брешут они. Ничего я такого не говорил.

— Позвать?

— Зовите. Я им в глаза наплюю...

— А что от этого? Все равно сидеть будешь, поймаем еще двух-трех. Поверь, они дураки не будут. Все на тебя накляпят. Благо уже сидишь. Петров-то все рассказал...

Иванов стал горячиться.

— Что рассказал-то? что?

— Сказал вот, что вещи продавали...

— Ну, продавали, а еще что?..

— Что ты душил...

— А он? — закричал неистово Иванов.

— Про себя он ничего не говорил. Ты душил и грабил, а продавали оба, — спокойно ответил Келчевский.

— Так он так говорит! — тряся головой и сверкая глазами, закричал Иванов. — Ну так я ж тогда! Пиши, ваше благородие! Пиши! Теперь я всю правду вам расскажу.

Келчевский кивнул головою и взял перо.

— Давно бы так, — сказал он. — Ну, говори!

Иванов начал рассказывать, оживленно жестикулируя.

— Убивать, действительно убил. Только не один, а вместях с этим подлецом, Петровым. Удушили извозчика, что в Царское ехал. Взяли у него это все и — только, больше ничего не было.

— Какого извозчика? где? когда?

— Какого? Мужика! Ехал в Царское, обратно. Мы его на Волховском шоссе и прикончили. В декабре было.

— Так! Ну, а вещи куда дели? лошадь, сани?..

— Лошадь это мы, как есть 28 декабря, в Царское с санями увезли. Сани продали Костьке Тасину, а лошадь братьям Дубовецким. Там же, в Царском. Они извоз держат...

— Какая лошадь?

— Рыжая кобыла. На лбу белое пятно, и одно ухо висит.

— А сани?

— Извозчичьи. Новые сани, 20 рублей дали, а за лошадь 25.

— А полушубок? армяк?

— Это тоже у Тасина, а другой у солдатки. Тот самый, на чем поймались. А остальную одежду, и торбу, и сбрую в сторожку на Лиговке.

— В какую сторожку?

— В караульный дом, № 11. Туда все носят. Сторожу! Вот и все. А что Петров на меня одного, так он брешет. Вместе были, вместе пили...

— Ну, вот и умный, — похвалил его Келчевский, — теперь мы во всем живо разберемся.

Он написал распоряжение о переводе его в другую камеру и отпустил.

Едва он ушел, как я вскочил и крепко пожал руку Келчевскому.

— Теперь они все у нас! Надо в Царское ехать.

— Прежде всего его сиятельству доклад изготовить!

— Вот Прач-то обозлится!

Мы засмеялись...

На другой же день о деле было доложено графу Шувалову, и он распорядился тотчас начать энергичные розыски в Царском селе, для чего командировал меня, Келчевского и еще некоего Прудникова, чиновника особых поручений при губернаторе.

Собственно, самое интересное начинается от этих пор.

В этих розысках я не раз рисковал жизнью, и, может быть, поэтому дело это так запечатлелось в моей памяти.

Передо мной сейчас лежат сухие полицейские протоколы, а я вижу все происшедшее как наяву, хотя от той поры прошло добрых 40 лет.

Итак, нам троим было вверено это дело, а собственно говоря — одному мне.

VI

Но еще до назначения графа я тотчас принялся за розыск.

Едва свечерело, я переоделся оборванцем: в рваные галоши на босу ногу, в рваные брюки, женскую теплую кофту с прорванным локтем и в военную засаленную фуражку. Потом подкрасил нос, сделал себе на лице два кровоподтека и, хотя на дворе было изрядно холодно, вышел на улицу и смело пошел на окраину города на Лиговский канал.

И в настоящее время те места, за Московской заставой, туда, к шоссе, представляют места не безопасные, но тогда там была совершенная глушь.

Тянулись пустыри, не огороженные даже заборами, а там, у шоссе, стояли одинокие сторожки караульщиков от Министерства путей сообщения, на обязанности которых лежало следить за порядком шоссе.

Эти крошечные домики стояли друг от друга саженях в 200.

Туда-то и направил я свои шаги. Иванов указал на караулку под № 11, и я решил прежде всего осмотреть ее и внутри и снаружи.

Одинокая караулка стояла