Утраченный воздух - Грета Ионкис

воли. Вот они и хотят этими смутами под шумок добиться себе большой воли. А дай только волю жиду, тогда он воцарится на нашей святой Руси, заберёт всё в свои лапы и будет не Россия, а Жидовия». И тут же попутно доверенные (купленные) людишки распускали слухи о том, что сам царь-батюшка разрешил на Пасху бить жидов в течение трёх дней. Отправлялись гонцы и в окрестные сёла, но многие молдаване отказывались примкнуть к погромщикам: «У царя есть войско, пусть солдаты бьют жидов, нам это без надобности». Хотя нашлись и охотники пойти в город с вилами и топорами ради поживы.

Избранный глава совета кишинёвских ремесленников А.И.Степанов жестоко ненавидел евреев, видя в них успешных конкурентов. Личность тёмная, необразованная, он вошёл в роль защитника христианских тружеников от «кровопийц и эксплуататоров» евреев. Он оказался верным сподвижником Пронина.

По мнению очевидца погрома доктора М.Слуцкого, Устругов создал почву для него, но главным организатором он считает начальника охранного отделения фон Левендаля. Тот прибыл в город в декабре 1902 года и явился исполнителем тайных приказов, исходивших из Петербурга. Кишинёв был выбран для погрома как самый еврейский город царской России. Пронин, частенько захаживавший к фон Левендалю, обеспечил прибытие в город нескольких десятков пришлых люмпенизированных рабочих-громил, которым были даны инструкции возглавить запланированное действо. Погромщики разделились на шесть групп и под предводительством подготовленных главарей устремились в нижний город. Они знали, куда идти, какие дома и квартиры крушить, ведь расположенные по соседству дома христиан остались нетронутыми. Стало быть, погром готовился заранее. Жертвами ярости погромщиков оказались не богачи, а бедняки и евреи среднего достатка. В пасхальные дни 6–8 апреля за три дня беснования пьяной черни при полном невмешательстве городской полиции и военного гарнизона было убито 49 евреев, 586 ранено, разгромлено свыше 1500 еврейских домов и лавок. А тем, кто интересуется подробностями, рекомендую исторический роман Семёна Резника «Кровавая карусель», где в виде документальных вставок приводится «ПРОТОКОЛ, 1903 года, апреля 9—12 дня, Судебного следователя по важнейшим делам округа Кишинёвского Окружного суда, при нижеподписавшихся понятых….» В нём всё перечислено. А наиболее въедливым советую обратиться к научному исследованию американского историка, христианина, Эдварда Джаджа «Пасха в Кишинёве. Анатомия погрома», 1992 год. В русском переводе эта книга появилась в 1998 году.

Фон Левендаль днём 7 апреля посетил фон Раабена, чуждого антисемитизма, для которого погром стал полной неожиданностью, и посоветовал растерявшемуся губернатору не передавать власть в городе военному командованию. Полицеймейстеру Ханжонкину фон Левендаль внушил, что местная полиция не должна вмешиваться в беспорядки до получения соответствующего приказа из столичного департамента полиции, директором которого был Лопухин, человек Плеве.

Сам Левендаль остановился в Кишинёве в доме Ландау на Александровской и гарантировал хозяевам неприкосновенность в дни погрома. А многочисленной родне хозяина, укрывшейся в его доме, фон Левендаль обеспечил безопасность, как говорили, за приличную мзду. В то же время нашлись христиане, которые безвозмездно укрывали евреев: к примеру, бывший городской голова К.П. Шуманский, протоиерей Н.В. Лашков, армянский архиерей.

Первые официальные сообщения в российской печати о произошедшем в Кишинёве имели тенденцию изображать погром как спонтанный взрыв затаённой вражды между евреями и христианами. Когда в Кишинёв прибыл из столицы начальник Департамента полиции Министерства внутренних дел, евреи вручили ему докладную записку, в которой опровергалось это объяснение, указывалось, что прежде между евреями и христианами в Бессарабии не было серьёзных конфликтов. В записке говорилось об антисемитизме местных властей, о подстрекательских статьях в газете Крушевана «Бессарабец», о гулявших по городу грязных рукописных листках, объявлявших от имени царя разрешение на избиение евреев в течение трёх пасхальных дней, а также о бездействии губернатора фон Раабена, полиции и армии, о том, что отряд еврейской самообороны был рассеян полицией. И всё это соответствовало действительности.

Доктор Слуцкий в своих воспоминаниях пишет, что в квартале вдоль улицы Пушкинской, от Николаевской до Харлампиевской, шли сплошь еврейские лавки. В день погрома хозяева и приказчики держали оборону, вооружившись дубинами и вилами, и громилы не решились напасть. Но прибыли полиция и отряд драгун, защитников они разогнали, кое-кого из евреев арестовали, и начался грабёж. Из лавок не просто тащили, увозили товары. Магазин Ландесмана ограбили дочиста, переодевались в новое тут же на месте.

Справедливые жалобы евреев не захотели слушать. Их записка не была учтена, и в циркуляре, который вышел из недр министерства Плеве и был адресован губернаторам, градоначальникам и обер-полицмейстерам Российской империи, вина за случившееся возлагалась на самих евреев. Черносотенец Крушеван и его пособники ликовали. В то же время Лев Толстой и профессора Московского университета В.И.Вернадский, С.Н.Трубецкой и другие деятели русской культуры (свыше 300 подписей) обвиняли правительство в попустительстве кровавому злодейству. Их негодующие голоса старались заглушить.

Градоначальник Кишинёва Карл Шмидт, потрясённый случившимся, явился в Еврейскую больницу, чтобы выразить сочувствие пострадавшим, оказал материальную помощь (в одесской пекарне заказал хлеб для больницы, отдал ей весь личный запас дров). В Еврейской больнице ему были рады, главный врач Моисей Слуцкий обнял его как брата. В своей книге «В скорбные дни. Кишинёвский погром 1903 года» (Кишинёв. Типография М. Авербуха, 1930) он пишет: «С прекращением погрома в городе наступило сравнительное спокойствие. Но не то было в больнице. Полиция подбирала всех убитых, валявшихся на улицах, во дворах и разгромленных домах, и доставляла их в больницу, а обитатели этих домов, особенно на окраинах, разбежавшиеся по всему городу и возвратившиеся после окончания погрома в свои жилища, находили там тяжело раненных, которые в разгар погрома не могли быть доставлены в больницу, и направляли туда же. И весь медицинский персонал и прислуга больницы продолжали без перерыва работу… Многие в изнеможении падали с ног и засыпали, где попало…»

Погром надломил силы Карла Шмидта. Атмосфера в городской Думе сгустилась. Новый гласный (выборный заседатель с правом голоса) Крушеван обличал и Думу, и Управу и особенно Шмидта в бесхозяйственности и злоупотреблениях. Будучи человеком чести, Карл Шмидт не стал терпеть незаслуженных оскорблений и, не закончив своих полномочий на посту городского головы, 14 сентября 1903 года подал в отставку. И Дума вынесла позорное решение: отставку приняла. Tempora mutantur[8]…

Судебный процесс по делу о погроме (начался в ноябре 1903-го и тянулся более года) вёлся в Особом присутствии Одесской Палаты, он был по распоряжению министра внутренних дел Плеве закрытым и в прессе не освещался. Редакции газет, нарушившие запрет, были строго предупреждены. Несмотря на принятые правительством меры, в прессе появились правдивые сообщения о погроме. По рукам ходило послание Льва Толстого, в котором он выражал ужас