Сергей Довлатов: время, место, судьба - Игорь Николаевич Сухих

Это – хохот над идеологией, «смеющийся народный хор», сказал бы человек, читавший Бахтина.

Ее колючая проволока разделяет людей. Смех и песня – объединяют.

Ощущение причастности («Впервые я был частью…») бросает трагического одиночку Алиханова в объятия целого. Финальная сцена «Представления» – повествовательный корректив к публицистической формуле о «едином и бездушном мире». И здесь мир един, но не бездушен, а, напротив, душевен, лирически преображен и возвышен.

Примечательно, что сходной картиной преображения, праздника души заканчивалось «Представление» в «Записках из Мертвого дома». «Тем и кончается театр, до следующего вечера. Наши все расходятся веселые, довольные, хвалят актеров, благодарят унтер-офицера. Ссор не слышно. Все как-то непривычно довольны, даже как будто счастливы, и засыпают не по-всегдашнему, а почти с спокойным духом, – а с чего бы, кажется? А между тем это не мечта моего воображения. Это правда, истина. Только немного позволили этим бедным людям пожить по-своему, повеселиться по-людски, прожить хоть час не по-острожному – и человек нравственно меняется, хотя бы то было на несколько минут…»[124]

В лагере новом происходит короче и обыденней:

«А потом все стихло. Последний куплет дотянули одинокие, смущенные голоса.

– Представление окончено, – сказал Хуриев.

Опрокидывая скамейки, заключенные направились к выходу» (1, 328).

Последний рассказ книги, в отдельной публикации называвшийся «По прямой», кажется повторением прежних мотивов. Грандиозная, раблезианская пьянка, драка, разговор о коммунизме, ощущение абсолютного тотального одиночества, но уже ироническое, на грани алкогольного психоза.

«Фидель рванулся ко мне, опрокинул стул. Когда я сказал, что водки нет, он заплакал.

Я спросил:

– А где Балодис?

Фидель говорит:

– Все спят. Мы теперь одни.

Тут и я чуть не заплакал. Я представил себе, что мы одни на земле. Кто же нас полюбит? Кто же о нас позаботится?..» (1, 334–335).

Высказанная в комментирующем слое «Зоны» идея о взаимозаменяемости охранников и заключенных (1, 222) здесь реализуется в сюжете: герой под охраной друга и собутыльника Фиделя шествует в трибунал. На длинной и путаной дороге (она напоминает путешествие бравого солдата Швейка со своими конвоирами) снова мелькают бутылки, непрочитанный Бунин, доступные дамы с торфоразработок (любовь земная), готовые к новой драке леспромхозовские парни, недостижимая библиотекарша (любовь небесная)…

Жизнь снова предстает разбитой на куски, абсурдной, лишенной цели и смысла.

«Весь мир – бардак», – написано на запястье барачной девицы.

«Если бы мне показали человека, который виноват… На котором вина за все мои горести… Я бы его тут же придушил…» – уже не плачет, а плачется Алиханов (1, 333). Чуть позднее, связанный телефонным проводом, он все еще преследует этого человека.

И обнаруживает его в конце рассказа, под дулом верного друга Фиделя:

«Я шел не оборачиваясь. Я стал огромным. Я заслонил собой горизонт. Я слышал, как в опустевшей морозной тишине щелкнул затвор. 〈…〉 Я почувствовал под гимнастеркой все девять кругов стандартной армейской мишени…

И тут я ощутил невыносимый приступ злости. Как будто сам я, именно сам, целился в этого человека. И этот человек был единственным виновником моих несчастий. И на этом человеке без ремня лежала ответственность за все превратности моей судьбы. Вот только лица его я не успел разглядеть…» (1, 348).

Романтический мотив двойника возникает в третий, и последний раз. Афоризм «ад – это мы сами» находит повествовательное разрешение.

Но финальная точка возвращает повествование к принудительной силе реальности:

«Фидель бросил автомат и заплакал. Стаскивая зачем-то полушубок. Обрывая пуговицы на гимнастерке.

Я подошел к нему и встал рядом.

– Ладно, – говорю, – пошли…» (1, 348).

«Зона» действительно получилась книгой о жизни и людях. Книгой мужской. Можно, пожалуй, так обозначить общую формулу ее мира: кровь (или страх), вино и женщины.

Правда, точнее будет не «вино», а водка, спирт, самогон, одеколон и пр. И не только «женщины», но бабы и даже б…

И только кровь не меняет цвета и свойств. Она остается все той же – красной…

А еще это первая книга о профессии, ремесле, судьбе и муке. О рождении писателя, дающего миру голос и смысл.

«Я был наделен врожденными задатками спортсмена-десятиборца. Чтобы сделать из меня рефлектирующего юношу, потребовались (буквально!) – нечеловеческие усилия. Для этого была выстроена цепь неправдоподобных, а значит – убедительных и логичных случайностей. Одной из них была тюрьма. Видно, кому-то очень хотелось сделать из меня писателя.

Не я выбрал эту женственную, крикливую, мученическую, тяжкую профессию. Она сама меня выбрала. И теперь уже некуда деться.

Вы дочитываете последнюю страницу, я раскрываю новую тетрадь…» (1, 350).

Она сама меня выбрала…

Он (мир) приглядывался к надзирателю без гнева и укоризны…

За горизонтом зоны маячила газетная каторга.

Компромисс: По другую сторону запретки

А вечер зажигает фонари.

Студентики, фарцмены, тихари,

грузины, блядуны, инженера

и потаскушки – вечная пора,

вечерняя пора по городам…

Была ли это правда или ложь,

теперь наверняка не разберешь,

но кто-то был правдив, а кто-то лжив,

но кто-то застрелился, кто-то жив,

а кто играет до сих пор в кино,

но остальные умерли давно.

«Компромисс» (1981) – книга эстонская и газетная. После армейской службы, после ленинградских скитаний Довлатов на три года уезжает в Таллин, работает в местных газетах, сдает в издательство книгу «Пять углов», которая так и не появилась.

История таллинских лет кратко рассказана в «Невидимой книге».

В «Компромиссе» – снова легкое обращение с фактами, привычная мистификация. Начальная дата – ноябрь 1973-го – в общем, совпадает с довлатовской работой в газете «Советская Эстония». Но в октябре 1976-го (дата последнего «компромисса») Довлатов давно живет в Ленинграде, служит в «Костре», носит по редакциям свой роман, заканчивает «Невидимую книгу». «Другой Довлатов» в это время все еще строчит в «Советской Эстонии» заметки и идет на компромиссы. Скучная хронология снова и непонятно зачем, кажется просто из любви к искусству, приносится в жертву. «Было ли все так на самом деле? Да разве это важно?! Думаю, что обойдемся без нотариуса» (3, 356).

В коротком вступлении к книге важны два мотива.

Привычный, знакомый уже по «Зоне», отстраняющий «взгляд издалека». «Пожелтевшие листы. Десять лет вранья и притворства. И все же какие-то люди стоят за этим, какие-то разговоры, чувства, действительность… Не в самих листах, а там, на горизонте…» (2, 8). Реальность становится литературой, отодвигаясь в прошлое.

И обобщенный, демонстрирующий философию вещи афоризм, иллюстрированный двумя сравнениями:

«Трудна дорога от правды к истине.

В один ручей нельзя ступить дважды. Но можно сквозь толщу воды различить усеянное консервными банками дно. А за пышными театральными декорациями увидеть кирпичную стену, веревки, огнетушитель и хмельных работяг. Это известно всем, кто хоть раз побывал за кулисами…» (2, 8).

Фраза о ручье переиначивает известный постулат Гераклита: все течет, поэтому нельзя дважды войти в одну и ту же воду. Правда и истина в довлатовском контексте соотносятся как сущность и видимость. Отсюда: толща воды – и консервные банки на дне, театральные декорации – и кирпичная стена с огнетушителем. Сходный иллюстративный образ есть в комментаторском слое «Зоны»:

«Есть такой классический сюжет. Нищий малыш заглядывает в щелку барской усадьбы. Видит барчука, катающегося на пони. С тех пор его жизнь подчинена одной цели – разбогатеть. К прежней жизни ему уже не вернуться. Его существование отравлено причастностью к тайне.

В такую щель заглянул и я. Только увидел не роскошь, а правду» (1, 190).

Еще раз, но с иными акцентами Довлатов разворачивает эту оппозицию в одной из редакторских колонок «Нового американца»: «Трудна дорога от правды к истине. Альтернатива правды – ложь. Альтернатива истины – другая истина, более глубокая, более жизнеспособная» (3, 18). В «Ремесле» (2, 23) рассуждение о «глубоких истинах» дается со ссылкой на Нильса Бора.

Правда, следовательно, субъективна, личностна («у каждого своя правда»). Истина – объективна, онтологична. Она не принадлежит никому и скрывается, как сущность, в природе вещей.

Если это так, то художественный фокус «Компромисса»