Лицей 2025. Девятый выпуск - Сергей Александрович Калашников

калининградский блюз

Псевдобазилика, спрятанная в тумане,

сломанный замок, и на углу аптека,

и хрущёвки вокруг, составленные томами, —

в спальном районе библиотека.

Снег обеляет чёрный гранит, и волны

бьются о берег, ты же сидишь подолгу

камнем на лавке, чтоб не смахнуть невольно

Кантом забытую треуголку.

Кант, как и прежде, не покидает город

(свет кабинетный под дверью лежит полоской) —

Кант глаза закрывает, чтобы увидеть горы

посередине Балтии плоской.

Баха играют ночью в большом соборе

Глена Гульда фа-минорные пальцы —

радость и смерть, радость и жизнь, горе —

тридцать варварских вариаций.

Где ошибаются другие, а не мы

где ошибаются другие, а не мы,

и изучают в скомканной постели,

как гласной притворившееся тело

звучит на языке глухонемых,

где в поисках белья руками шарят,

и каждый возвращается в свой дом —

любовь ночная улетает днём,

как после праздника воздушный шарик;

потом летят по разным городам

и городят там правду, только правду,

что в одиночестве бродили по горам

и любовались в одиночестве ландшафтом;

в елейном мёде мёртвая оса —

душа уходит в выси золотые

и вспоминает глупости земные —

роман курортный, чёрствый круассан.

Сантьяго-рыбак говорит, говорит: «Молчи…»

Сантьяго-рыбак говорит, говорит: «Молчи,

Выпив рома кубинского, гринго, держись за ветер.

Море, как и тебя, амиго, штормит в ночи,

но переменится ровно в полночь вечер;

что рубаха, что парус надуваются на ветру

и залатаны одинаковой грубой ниткой;

в море я никогда-никогда не умру —

время сворачивается в раковине улитки,

медленно движется, как черепашья кровь,

медленно тлеет окурком моей сигары,

сердце и после смерти —

пожизненный бой часов:

двадцать четыре, двадцать четыре удара.

Рыбаки называют море своё „el mar“,

Борются с ним, словно с diaboli или devil.

Я же считаю, морская вода – муар —

плещется платьем вокруг своенравной девы».

«А что твоё море?» – Сантьяго меня спросил.

Я же ответила: «Море моё – бесполо,

словно облако, яблоко, солнце, окошко, пыль,

словно поле, бесконечное русское поле».

Движутся в комнате

Движутся в комнате

только стрелки часов в кармане,

от фамильного чайника

согревающий белый пар;

завернувшись в шлафрок

цвета высушенного шафрана,

крепостного звать будешь:

«Захар-Захар!»

Шумно шаркая явится

белобрысый шайтан-машина,

бакенбардами-щётками

заметающий всякий сор,

как Герасим молча,

просканирует господина,

словно Фирс позабытый,

он укатится в коридор,

а представь, он себя

Смердяковым вообразил и,

логике подчиняясь,

как безликому божеству,

как в семнадцатом,

барин, поднял бы тебя на вилы,

словно временем скорым

скошенную траву.

Рядом с речкой Гнилушей

Рядом с речкой Гнилушей

живут сумасшедшие дети,

нянечки-волки

и пастушонок Петя.

Прокофьев звучит там

аппассионатой,

в поле полынь там

за забором пансионата.

Держат ворота там

на электронном запоре,

но дорога пылит там

через дыру в заборе.

Вот бы уйти туда,

жить Робинзоном Крузо

вместе с высокой Пятницей —

красноволосою кукурузой,

чабрецом-четвергом,

понедельник – полынью.

Наконец две мысли

выстроены по линии

и никто не окрикнет сзади

строгим фаготом —

дедушка умер за год, как

Пете исполнился год, и

валторны пьют чай,

и дорога открыта,

мир звучит музыкальной,

но подсевшей открыткой,

но квартет в голове

так устал от работы,

что не может попасть

ни в единую ноту.

Когда сидишь в длинной очереди

Когда сидишь в длинной очереди

с районными бабками

к терапевту Кондрату Кондратычу Смерть,

больше всего бесят эти наглые люди,

которые забегают в кабинет

со словами «Мне только спросить».

И гостями заполнена горница

И гостями заполнена горница,

время за полночь, адрес неточен,

за вином отправляем ночью

ветхозаветную горлицу.

В голове галилейская лилия

пахнет лирикой и делирием,

пустоцветом и пустословием.

А поэзия? Что поэзия?

К жизни неземной

недописанное предисловие.

Я родилась после развала Союза, и один мой друг

Я родилась после развала Союза, и один мой друг,

трогая за уши коллективную память,

вспоминает красные галстуки и дачи

в Переделкино,

а второй, трогая хвост,

вспоминает ГУЛАГ и расстрелы.

Я же, благодаря фамилии,

всегда скольжу поверху и вижу огромное стадо.

Девятнадцатый век с оторванными бивнями,

ушедшими на царевы побрякушки.

Бунташный шестнадцатый

со сломанной передней ногой и грустными глазами.

Они идут на водопой,

и уже ничьи мёртвые руки

не щупают их.

В себя загляни, как трёхлетка в спальню родителей

В себя загляни, как трёхлетка в спальню родителей,

только чтобы не видели, тссс, пересеки коридор;

два голоса слышно в половозрелой обители

и скрипов кроватных таинственный перебор.

Ты же стоишь средь цветов на обоях виниловых,

без вины виноватый, нарушил строжайший запрет;

прадед и бабка грозят тебе острыми вилами —

то ли русская готика,

то ли семейный портрет,

а за дверью замену творят, на тебя непохожую,

но усталость приходит, сколь охи и ах не рифмуй;

а в глазах,

а в глазах —

непогашенный свет