Короче, Пушкин - Александр Николаевич Архангельский

“Арион” написан после тайного визита на могилу декабристов. Пушкин станет повторять, как заклинание: “Я гимны прежние пою”. В 1827-м, случайно столкнувшись с Кюхлей на пересылке из Шлиссельбургской крепости в крепость Динабургскую, кинется ему в объятия: “Жандармы нас растащили. Фельдъегерь взял меня за руку с угрозами и ругательством – я его не слышал. К<юхельбекеру> сделалось дурно. Жандармы дали ему воды, посадили в тележку и ускакали”.

Но его продолжат обвинять в измене идеалам, особенно после “Стансов” (1826–1827).

В надежде славы и добра

Гляжу вперед я без боязни:

Начало славных дней Петра

Мрачили мятежи и казни.

Часть читателей восприняла стихи как поэтическую индульгенцию, небескорыстно выданную Николаю. И откровенную лесть. Придется оправдываться: “Я льстец! Нет, братья, льстец лукав: / Он горе на царя накличет, / Он из его державных прав / Одну лишь милость ограничит”. В то время, как на самом деле “Во мне почтил он вдохновенье; / Освободил он мысль мою. / И я ль в сердечном умиленье[14] / Ему хвалы не воспою?” (“Друзьям”, 1827/1828). Оправдания вызовут новую критику.

Между тем в “Стансах” появится, а в послании “Друзьям” усилится новый мотив: незлобивость – державное право монарха. Не Закон, как в “Вольности”, не реформы сверху, как в “Деревне”, и не обломки самовластья, как в послании “К Чаадаеву”, а милость пробивает выход из моральных тупиков истории. Что это за тупики, какие именно узлы не удается развязать обычным способом, Пушкин пока не решил; на эти вопросы он даст противоречивые ответы через несколько лет, когда задумается о справедливости, случайности и счастье и создаст роман “Дубровский”, “Сказку о рыбаке и рыбке”, “Пиковую даму”, “Капитанскую дочку”. Сейчас ему важней другое. Отстоять права на свободное творчество и сказать о милосердии, власти и дружбе как категориях большой политики.

В юности, создавая программные тексты, он прятался в тень Чаадаева, Тургенева, Радищева, Державина, в ссылке ему помогла Арина Родионовна; теперь пришла пора Карамзина. Строка “Нет, я не льстец, когда царю…” и упоминание о Долгоруких восходят к карамзинской оде на воцарение Александра Первого: “Есть род людей, царю опасный: / Их речи как индийский мед, / <..> / Им имя – хитрые льстецы; / <..> / Ты будешь окружен друзьями, / России лучшими сынами; / <..> / У нас Пожарские сияли, / И Долгорукие дерзали / Петру от сердца говорить; / Великий соглашался с ними / И звал их братьями своими. / Монарх! Ты будешь нас любить!”

Но вот что важно. Мотив милосердия у Карамзина отсутствует. Он говорит о чем угодно – о политической роли поэта, о диалоге с монархом, – только не о милости и жертве. Так дипломат при союзном дворе договаривается о регулярных встречах и доверительных отношениях. А Пушкин дважды поминает милость и ставит ее выше свободы, порядка, лояльности, протеста. Да еще усиливает двукратным эхом: “милые”, “умиленье”. И все время возвращается к тому, что у поэта есть особый долг: постоянно умягчать монарха.

Случайно или нет, но в этот же период было запущено дело о пушкинском стихотворении “Андрей Шенье”, посвященном памяти казненного французского поэта:

Меж тем как изумленный мир

На урну Байрона взирает,

И хору европейских лир

Близ Данте тень его внимает,

Зовет меня другая тень,

Давно без песен, без рыданий

С кровавой плахи в дни страданий

Сошедшая в могильну сень.

Певцу любви, дубрав и мира

Несу надгробные цветы.

Звучит незнаемая лира.

Пою. Мне внемлет он и ты.

В этих строчках усмотрели революционный призыв. В 1828 году Государственный совет потребует от Пушкина расписку в том, что он хороший и послушный; за ним установят секретный надзор. Но к этому моменту появится новое дело – митрополит Новгородский и Санкт-Петербургский Серафим, не самый просвещенный иерарх, донесет царю, что получил от крепостных штабс-капитана Митькова жалобу: барин “развращает их в понятиях православной ими исповедуемой Христианской Веры, прочитывая им из книги его рукописи некое развратное сочинение под заглавием Гаврилиады”.

Пушкин отпирался, царь давил; в итоге поэт обратился к Николаю лично, мимо комиссии. Николай, ознакомившись с признательным текстом записки (юношеская глупость; каюсь; не распространял) 31 декабря 1828-го закроет следствие: “Мне это дело подробно известно и совершенно кончено”. Милость вроде бы победила, но перетягивание каната заняло так много времени, что поэт почувствует упадок сил.

Со стихами, драмами и прозой все окажется еще сложнее.

Сначала государь (как будто прочитав “Воображаемый разговор с Александром I”[15], датированный 1824 годом) предложит переделать трагедию “Борис Годунов” в роман “наподобие Валтера Скота”. Продемонстрировав читательскую глухоту, как 8 сентября продемонстрировал монаршее чутье. Затем, в 1834-м, сделает невыносимые замечания к поэме “Медный всадник”. Выдвинет суровые условия для доступа в архив, когда поэт захочет освободиться от должности и связанных с ней обязательств. В общем, будет мягко стелить, но жестко окажется спать. 8 сентября 1826 года, во время первой встречи с царем, Пушкин мог догадываться о такой перспективе, но не представлял деталей.

А если бы и представлял? Все равно цензура государя лучше общей, и при прочих равных Пушкин будет выбирать ее.

4. Свободу одному творенью

Ради возвращения из ссылки писатель не пойдет на жертву репутацией, а ради свободы “творенью” переступит через многое. Потому что главное, если не единственное, что для него имеет смысл и статус, – творчество, пророческое по призванию:

И он мне грудь рассек мечом,

И сердце трепетное вынул,

И угль, пылающий огнем,

Во грудь отверстую водвинул.

Как труп в пустыне я лежал,

И Бога глас ко мне воззвал…

Горизонталь совместилась с вертикалью, все уровни телесности преобразились, от подводного хода “гад морских” до прозябанья “дольней лозы”, жизнь уподобилась смерти, а смерть заранее побеждена, в ней навсегда укоренилось воскресение…

Правда, сохранились смутные сведения о том, что Пушкин задумывал цикл из нескольких “Пророков”. И что было среди них четверостишие “Восстань, восстань, пророк России, / В позорны ризы облекись, / Иди, и с вервием на вые / К у. г. явись”. Но, во-первых, это явный китч (“позорны ризы”, “вервие на вые”, непонятное сокращение “у. г.”, которое читают как “убийца гнусный”). Во-вторых, рукописи мы не имеем, цикл, если даже он был, не сохранился, а “Пророк” – вот он, перед нами. В нем поэтическое призвание поставлено выше политической прагматики