Янтарная плоть - Мари Пяткина

— Ты слишком мало знаешь о людях, чтобы делать выводы, — фыркнул Натан. — Ты спал. Дрыхнул.

— Десять лет! — закричал ноль-первый, вскакивая на все четыре лапки. — Десять лет вы кричали мне в голову-у! Вас были сотни, одни у-уходили, другие приходили, и каждый из вас кричал, кричал, кричал всякую чу-ушь!!! Что в себе тащил — тем и гремел, как мешок с раку-ушками. Весь хлам свой на меня вываливал. Весь свой багаж выкрикивал. Вы наполнили меня всей своей ту-упостью и еру-ундой! Всеми словами и приду-уманными вещами! Всеми ненастоящими историями! Враньём!!! Это вы умеете всё забывать, а я — нет!!! И всё ради чего? Для чего вы так щедро со мной делились⁈

— Ради познания тайны? — предположил Натан.

— Ради первосортного дерьма в доме вашей старейшины! — ноль-первый клокотал от возмущения. — Ради высшего её места среди иных старейшин! О-о-о, я вас, дикарей, знаю гораздо лу-учше, чем хотел бы!

— Так почему ты это не остановил? — осведомился Натан. — Мы ждали, что ты проснёшься, готовились к контакту. У нас и пломбир был.

— Не играет роли сам пломбир, — пояснил ноль-первый. — Только радость чистая, как пламя Первотворцов. Я больше такой радости не встречал, только у-у одной вашей самки, выносившей яйцо и народившей детёныша без шаманки. Она давно у-ушла из первоприюта, может у-умерла уже.

Вокруг царили тишина и покой. Где-то вдалеке ревел огромный рогач, но Натан каким-то образом знал, что ему ничего не грозит. Кроме прорастания цефалота.

— Я не собирался у-умножать ваше дерьмо: помогать «зарабатывать деньги», — сердито добавил ноль-первый и снова сел в ногах Натана. — И у-убивать вас не хотел, вы бывали смешные, все похожие, и все разные. Что-то появлялось в мире и исчезало, пока я спал, возможно, однажды пропали бы и люди. Вы не причиняли большого вреда, хотя у-убили и съели моих рыб и у-улиток, пу-ускай, я не жадный. Но вот появились архаики, и всё пошло ящеру в клоаку-у! И я не знаю, откуда они взялись…

— К сожалению, знаю я, — Натан вздохнул, и поведал, как его позвали на осмотр янтарной глыбы, добытой в моаморном карьере.

Абориген внимательно его выслушал и закрыл глаза, прислушиваясь к чему-то в себе. Может к прионам.

— Опять мы виноваты? — осторожно осведомился Натан.

— Надо поду-умать, всё взвесить и спросить хранителей. Пока ничего не знаю, дай время.

— А у меня есть это время?

— Я пока замедлю дом, попрошу-у его не расти. Это возможно.

Вдруг он подлез к Натану под руку и с детской непосредственностью коротко велел:

— Чеши.

Тот механически стал чесать густую шерсть у него на загривке, пропуская между пальцами шелковистые пряди, а думал о Костике, его грядущем сиротстве, и что умирать несомненно будет больно.

— Это грустно и ску-учно, — заметил ноль-первый. — От тебя неприятная волна исходит. Поду-умай мне какую-то историю или фильм. Про собачку поду-умай, которую утопил инвалид, или о другой собачке, злющей, с черепом на морде, или о перерождении Бодхисаттвы, а я буду печалиться о несовершенстве мировых яиц.

— Не могу, — честно ответил Натан. — Я сам как эти собачки, ходячий труп.

— А надо быть как Бодхисаттва. Ладно, повернись сюда мордой, покажу-у кино сам.

Натан лёг на бок, и пушистый дэва приблизил свой усатый нос почти вплотную, словно собирался облизать или укусить за нос.

— Я не лгу-у ещё и потому, что общаюсь при помощи мысленных образов, — тихо сказал ноль-первый, из его пасти чутка попахивало голодным брюшком. — Так что если не веришь мне — поверь себе. Только далеко не заходи.

Что-то словно щёлкнуло в его мозгу, и вдруг Натан оказался в своей старой школе, в кабинете биологии, почему-то в аквариуме, где пребывал в покое и тепле, медитируя на струйку пузырьков, испускаемых компрессором фильтра. Рядом плавал небольшой карасик, с палец размером, которых дети покупали на рынке для кормления ксеноуголка, и Натан широко открыл створки, чтобы приманить и уловить его, втянуть сосалом и подкрепиться, когда дверь открылась и зашёл Большой Кормитель. Он приблизился и превратился в баскетболиста Толика со школьной сумкой на одном плече и спортивной сумкой на другом. Толик сунул руку в карман боди и вытащил белый кругляш.

— Не надо, не делай этого! — крикнул Натан, и как дурак сомкнул створки, хватая и втягивая сосалом исходящий пузырьками растворимый аспирин — Кормители всегда давали корм.

Сразу огнём запекло в животе, будто он хлебнул раскалённой лавы, изо рта хлынула слизь с ядовитой аспириновой пеной, от которой вода стала белёсой и мутной, жабры тут же ужалило этой водой — и жидкости тела Натана превратились в яд. Из последних сил он выбросил в отравленную воду две споры, а одну не смог, и она застряла в комке слизи прямо в усике.

Свет вокруг потух и в этой темноте Натан ужался до микроба. Он висел в блаженном Ничто, посреди Пустоты, но вот Ничто пришло в Движение и сверху разлилось Тепло и Свет. Натан оттолкнулся от упругого дна Пустоты и полетел на встречу Теплу и Свету, он желал и любил их, он с радостью в них окунулся, отбился от местных малых — слишком велик был, затем подружился со всеми малыми Тепла, сроднился и глубоко пустил корни в благодатную и сладостную почву, дающую вкусную еду и мягкую постель. Он словно в раю оказался и чувствовал, что его здесь не обидят, защитят. Ему было так хорошо, что Натан лопнул по всей длине и выбросил створку прямиком в небесную Твердь, и та подалась, давая место его юному и сильному бутону.

— Да я же в цефалоте, в моей голове, — пробормотал он, чувствуя стук собственного огромного сердца где-то снаружи.

Вдруг Нечто, огромное как вселенная и тягучее как вечность, прикоснулось к Натану, и было оно велико как Бог и Дух, реально как Мир и Плоть. Натан распался на тысячи атомных цепочек, его притянуло в энергетический луч, как в бурный поток, он поплыл, толкаясь в иных микрочастицах, и заглянул в огромный древний мир народа ноль-первого…

* * *

Натан проснулся от пения настоящих, живых птичек, ощущая утренний