Древняя Русь на международных путях: междисциплинарные очерки культурных, торговых, политических связей IX–XII вв. - Назаренко Александр Васильевич

заимствованием латинского слова palma. Под пером историков литературы (Пыпин, 1896, с. 5-6; Дьяченко, 1900, с. 405, ст. «паломникъ»; Петухов, 1916, с. 56; Водовозов, 1958, с. 55; Гудзий, 1966, с. 116; и мн. др.) подобная упрощенная точка зрения не вызывает особого недоумения. Много удивительнее, что столь общей констатацией ограничиваются профессиональные лингвисты и даже собственно этимологи (Срезневский, 1861, с. 205-206; он же, 2, стб. 870, ст. «паломьникъ»; Преображенский, 1914, с. 10, ст. «пальма»; Шанский—Боброва, 1994, с. 222, ст. «паломник»); ее находим также у М. Фасмера, хотя и в несколько завуалированном виде: ведь если русск. паломник, по мнению исследователя, «основано на (древнерусском. — А. Н.) производном, аналогичном ср.-лат. palmarii, palmati» (Фасмер, 3, с. 193, ст. «паломник»), то естественно спросить, «производном» от чего? Все названные исследователи как будто не замечают того, что явно или молча постулируемое ими исходное заимствование *палъма (← лат. palma), которое могло бы послужить по аналогии основой для образования др.-русск. *палъмьникъ → паломъникъ, в древнерусском отсутствовало. Трудно предполагать, что оно лишь по случайности не было зафиксировано в письменности (упоминание в «Геннадиевой Библии» 1499 г. — 2 Парал. 3, 55: «... изры же на нем [храме. — А. Н.] палмы» — разумеется, не в счет, так как здесь речь идет о переводе с латинского [«sculpsit in еа palmas»]: СРЯ, 14, с. 136, ст. «пальма [1]»), потом забыто, а в новое время заимствовано снова (впервые упоминается, насколько можно судить, в «Чине поставления митрополита Иоасафа» 1539 г.: Срезневский, 2, стб. 870). Такая возможность, сама по себе крайне маловероятная, окончательно перечеркивается тем фактом, что место этого предполагаемого древнего заимствования в древнерусском языке уже было занято пришедшим через церковнославянский словом ваиа, ваие (← греч. βαια) (ССС, с. 108, ст. ваи, ваиа); вследствие своей включенности в литургический обиход (пальмовые ветви играли символическую роль в предпасхальной обрядности, ср. ц.-слав./др.-русск. недѣля ваии, ваискыи праздьникъ «Неделя ваий, праздник Входа Господня в Иерусалим» и соответствующее лат. dies palmarum) оно должно было быть на слуху у древнерусских паломников в Святую Землю, т. е. именно той группы носителей языка, через посредство которой только и могло совершиться заимствование в древнерусский латинского слова palma. Вероятно, эту трудность видел П. Я. Черных и потому придавал постулируемой связи с лат. palmarius условный характер: «Если это слово от латинского palma (→ др.-русск. *палма: *палъма), то ...». А если нет? Несомненно, предвидя такой более чем очевидный вопрос, автор замечает: «Допустимо думать, что паломьникъ (вместо *палмарий, *палмарьникъ) ассоциировалось не с пальма: *палъма (этого слова тогда, может быть, и не было), а именно с другими словами (особенно с псалъмъ, откуда др.-русск. псалъмьникъ)» (Черных, 1, с. 618, ст. «паломник»).

Последнее, как мы еще увидим, отчасти верно, но это никоим образом не приближает нас к ответу на вопрос о происхождении слова паломьникъ, для чего, разумеется, мало было одной ассоциации с псаломьникъ. В то же время в приведенном рассуждении присутствует идея, достойная внимания: апелляция к незафиксированным гипотетическим формам вроде *палмарий заставляет думать, что П. Я. Черных считался с возможностью непосредственного заимствования ср.-лат. palmarius в древнерусский. К сожалению, сам исследователь эту идею никак не развил; более того, будучи включена в процитированный контекст, она выглядит не очень убедительно. В самом деле, предполагаемые формы *палмарий или т. п. оказываются слишком далеки от др.-русск. псаломьникъ, чтобы между первыми и последним могло возникнуть ассоциативное притяжение, способное привести к рождению искомого др.-русск. паломьникъ. Однако отказываться по этой причине от мысли о заимствовании из среднелатинского было бы поспешным — она представляется перспективной, поскольку избавляет от необходимости прибегать к посредничеству несуществовавшего др.-русск. *палъма.

Обратимся к древнерусским текстам, содержащим слово паломьникъ. Их немного; за исключением названия дошедшего в поздних списках сочинения новгородского архиепископа Антония (Добрыни Ядрейковича), где этот термин употреблен для обозначения жанра хожений к святым местам (Лопарев, 1899, с. 1; ср. сказанное ниже о названии «Хожения» игумена Даниила), таких источников всего два. В сохранившейся лишь частично статье 6791 (1283/4) г. «Суздальской летописи» по Лаврентьевскому списку при описании наезда баскака Ахмата на Курск читаем: (начало фразы утрачено) «... [пало]мници некои гости, егда же изби (Ахмат. — А. Н.) бояр и повеле паломници те пустити, ... река им: вы есте гости, а паломници, ходите по землям, тако молвите, хто иметь держати спор с своим баскаком, тако ему будет» (ПСРЛ, 1, стб. 481). Похоже, что автор этого текста употребляет термин «паломници» не просто для обозначения «богомольцев, калик, бывших на поклонении у Гроба Господня» (Даль, 3, с. 13, ст. «паломникъ»), а в значительно более широком смысле (позволяющем видеть в нем синоним слову «гости», т. е. названию заезжих купцов), который усугубляет его семантическую близость с термином «страньници» (см. ниже). Информативнее для нас оказывается другой источник — так называемый «Устав князя Владимира о десятинах и судах церковных», который в части рукописей включает в число «церковных людей», подлежащих архиерейскому суду, также и паломников (ДКУ, с. 24, 33, 40; во всех трех случаях — §16 «Устава»). Именно анализ списка «церковных людей» в разных редакциях «Устава князя Владимира» дает, как нам кажется, ключ к ответу на поставленный выше вопрос о происхождении др.-русск. паломьникъ.

«Паломника» среди «церковных людей» встречаем в Синодальном и Крестининском изводах Синодальной редакции «Устава» (пользуемся названиями редакций и изводов, предложенными Я. Н. Щаповым). В других изводах этой редакции (Румянцевском, Волоколамском, «Стоглава») на его месте в списке стоит «пономарь» (ДКУ, с. 44, 47, 58 [везде §17]; в латиноязычном Львовском изводе Синодальной редакции термин «пономарь» передан через «famuli templo inservientes» — «слуги церковные»: там же, с. 61, §14). Так как Волоколамский извод и извод Стоглава вторичны по отношению к Румянцевскому, который, в свою очередь, является переработкой Крестининского (Юшков, 1925, с. 83; Щапов, 1972, с. 39, а также стеммы на с. 23, 37), то отсюда следует, что в архетипе Синодальной редакции присутствовал именно «паломник», который был в Румянцевском изводе заменен на «пономаря» в результате правки по какому-то списку, принадлежавшему или близкому к Оленинской редакции (ДКУ, с. 16, §10; с. 19, §10; с. 20, §8, с. 21, §8). К следам такой правки относится также добавление имени византийского императора, при котором якобы Владимир принял крещение — «Константин» (в Синодальном и Крестининском изводах «греческий царь» остается безымянным), первый русский митрополит назван Михаилом, а не Леонтом, в списке «церковных людей» добавлены «игумения» и загадочный «прикладник» (там же, с. 42, §2;