Гибель С. А. Есенина. Исследование версии самоубийства - Андрей Васильевич Крусанов

В прозекторской-покойницкой, согласно штатному расписанию больницы, числились: один прозектор, два санитара, участвующие при вскрытии, и три сторожа[262]. Таким образом, при 8-часовом рабочем дне три сторожа обеспечивали круглосуточное дежурство в покойницкой. Но могли ли в ГПУ доверять больничным сторожам, если требовалось исключить возможность несанкционированного осмотра есенинского тела? Здесь был нужен проверенный человек.

Исследовавший обстоятельства гибели Есенина В. И. Кузнецов считает, что в задачу В. Князева входил надзор за тем, чтобы никто посторонний не производил осмотра есенинского тела[263]. В контексте версии убийства Есенина такое предположение выглядит вполне логично и убедительно. Да и сам В. Князев признался: «Все мы труп бесценный охраняем», «На почетном карауле стынем».

В маленькой мертвецкой, у окна

Золотая голова на плахе;

Полоса на шее не видна; —

Только кровь чернеет на рубахе.

Вкруг, на лавках, в полутемноте,

Простынями свежими белея,

Девятнадцать неподвижных тел,

Ледяных товарищей Сергея.

Я присел на чей-то грубый гроб

И гляжу туманными глазами,

Подавляя слезы и озноб,

Застывая и давясь слезами.

За окном пустынный белый двор;

Дальше город в полумраке синем…

Я да трупы — больше никого —

На почетном карауле стынем…

Вон Смирнов (должно быть, ломовой), —

Каменно-огромный и тяжелый, —

Голова с бессмертной головой, —

Коченеет на скамейке голой!

Вон Беляев… кровью залит весь…

Мальчик, смерть нашедший под трамваем.

Вон еще… Но всех не перечесть;

Все мы труп бесценный охраняем…[264]

О себе В. В. Князев сообщал: «В 18, 19, 20 годах я не только работал в газетах. Я был в коммунистич<еских> боевых взводах, руководил обысками, ездил по фронтам (между прочим, в поезде т. Троцкого)»[265], «ездил следователем в районы кулацких восстаний, был под Кронштадтом»[266]. При исключении из партии за неуплату членских взносов он заявлял: «Партии и Октябрю я остаюсь преданным, каковым был и прежде. Стихами, пером — буду служить им, как служил и прежде в тяжкие годы, тяжесть которых разделял с Вами»[267]. Даже если В. Князев не был штатным сотрудником ГПУ, то без сомнения был идейным сторонником этой организации и мог выполнять любые мелкие поручения, исходившие от ее сотрудников. Время с 4 часов вечера до 9–10 часов утра составляет 17–18 часов. Если он находился около тела Есенина безотлучно, то ему пришлось бы провести 17–18 часов в покойницкой без обеда, без ужина и сна. Хоть он и внештатный сотрудник ГПУ, но обедать и ужинать ему все равно надо. Поэтому на время отлучки Князева со своего поста его должен был подменить кто-то другой, чтобы тело Есенина не оставалось без надзора. Если Князев караулил ночью, то кто-то из сотрудников или помощников этой организации под благовидным предлогом должен был осуществлять надзорную функцию во второй половине дня. По-видимому, этим человеком был художник П. А. Мансуров, который во второй половине дня 28 декабря 1925 года в покойницкой Обуховской больницы писал портрет мертвого Есенина[268]. В нижнем правом углу этого натурного этюда имеется надпись: «29 <первоначальная дата 28 была исправлена на 29> Декабря 1925 г. Покойницкая Обуховской больницы. С. Есенин † 28 Д<екабря>». Изображенная на теле Есенина рубаха свидетельствует о том, что портрет написан именно 28 декабря, еще до вскрытия тела, произведенного утром 29 декабря.

В биографии П. А. Мансурова имеется одна подозрительная история, происшедшая с ним в Казани, куда он приехал в связи со смертью брата[269]. Согласно архиву КГБ Республики Татарстан, постановлением Татарской ЧК от 7 августа 1920 года П. А. Мансуров за дискредитацию советской власти был осужден на три месяца лагерных принудительных работ, однако срок не отбывал, а был освобожден из-под стражи. Если учесть, что в это время еще продолжалась Гражданская война, то приговор за дискредитацию власти в условиях военного времени кажется слишком мягким. С трудом верится в добросердечность сотрудников Татарской ЧК, поэтому мягкость приговора легче объяснить согласием обвиняемого на сотрудничество с этой организацией.

Спустя 47 лет после смерти Есенина П. А. Мансуров весьма путано вспоминал о событиях в «Англетере»: «В комнате Есенина, на кровати, сидела жена Устинова с другой дамой, и говорит мне: „Ну вот, Павлушенька, больше ты не увидишь Сереженьку“. Да где же он? А его, вот, пять минут увезли на дровнях в покойницкую Обуховской больницы. <…> Его увидал в покойницкой, куда побежал. Кругом по стенам лежали покойники. И он лежал в шелко<во>й рубашке и лаковых башмаках, и рука была поднята. <…> Было в покойницкой очень темно. Я написал как успел. Пришла Софья Ильинична Толстая, его жена. Очень милая дама»[270]. В приведенном отрывке содержатся явные ошибки памяти Мансурова. Лаковых башмаков на Есенине в покойницкой не было, их сняли с него перед отправкой в Обуховскую больницу[271]. Жену Есенина звали не Софья Ильинична, а Софья Андреевна, и увидеться с ней Мансуров мог не раньше утра 29 декабря, когда она приехала из Москвы в Ленинград. Кроме того, он вспоминал даже то, чего не видел. Так, Мансуров утверждал, будто дровни, на которых тело Есенина везли в Обуховскую больницу, «были такие короткие, что голова его ударялась по мокрой мостовой»[272]. Это явная фантазия, поскольку писатель И. Оксенов, вместе с другими переносивший тело Есенина из номера гостиницы на дровни, отметил в дневнике: «Лежал Есенин на дровнях головою вперед»[273], то есть голова никак не могла ударяться о мостовую. Несмотря на эти ошибки, можно считать, что воспоминания Мансурова подтверждают, что он писал портрет мертвого Есенина во второй половине дня 28 декабря в темной покойницкой. Для этого он должен был не срочно «побежать» в Обуховскую больницу, а сначала захватить с собой холст на подрамнике, этюдник и краски и уже со всем этим имуществом отправиться в покойницкую. В подобных случаях художники обычно поступают иначе, берут только блокнот и делают карандашные зарисовки, наброски. Натурные живописные портреты с умерших пишут только по специальному заказу. Может быть, кто-то посоветовал Мансурову поработать в покойницкой над портретом Есенина? Сам Мансуров никогда не объяснял, зачем он писал этот портрет. Он его не выставлял, хранил у себя, а перед отъездом за границу продал в Музей Есенина (10 августа 1928)[274].

С нашей точки зрения, этот портрет является документом, неопровержимо подтверждающим длительное нахождение П. А. Мансурова в покойницкой Обуховской больницы 28 декабря 1925 года после отправки туда тела