Свора певчих - Даша Игоревна Пар

– Реми, ничего из этого не сравнится с тем, что ты вернулась домой. Каким бы всё ни было для тебя – ты пребывала в неведении. А значит мы поступили правильно, – твёрдо заявил Феликс. – Рене уже неделю сияет как начищенная монета и никакие провокации сокурсников его не берут.

– К тому же Виктор, хоть и начистил нам рожи почище медного тазика, однако в приватной обстановке заявил, что мы сделали всё как надо! – дополнил его слова Роб.

– Спасибо. Кажется, я так толком вас и не поблагодарила. Мне… тяжело дались эти дни. Я всё ещё не могу поверить в то, что это правда. Что Дмитрий не мой отец. Что меня похитили. Опаивали зельем, обманывали, но любили, – Реми запнулась, опуская голову. – А вы, ребята, поступили очень смело. Вы изменили мою жизнь. Считаете, что мой поступок был храбрым, а что можно сказать о вас? Рискнуть всем и шагнуть в неизвестность… – она поочерёдно оглядела всех, в особенности брата, который внимательнее остальных слушал её слова. – Я буду счастлива называть вас своими друзьями.

Рядом с этой неразлучной четвёркой, Реми чувствовала себя действительно как дома. Могла говорить, что и как угодно. Могла быть собой. Но за пределами этой комнаты, от неё ожидали поведения светской сэвы, дочери графа.

– Эй, всё в порядке? – осторожно спросил Рене, кладя карты на стол и беря за руку.

Реми только головой мотнула.

– Всё нормально, день такой. Неделя такая. Впервые с тех пор, как оказалась в столице, я чувствую себя хорошо. Рядом с вами.

Она заметила, как стушевался Роберт от её слов, а Виви чуть выгнула брови, словно сожалея о чём-то. Только Феликс поддержал в открытую:

– Мы все рады, что ты здесь, Ремия. Надеюсь, ты найдёшь своё место в этом мире.

Словно почувствовав, что своими сантиментами она сгустила непринуждённую атмосферу, Реми извинилась и вышла из комнаты, чтобы проветриться. Спустившись вниз, девушка заскочила на кухню, где всё ещё суетились кухарки, готовя ужин поздно вернувшемуся графу. При её появлении они смутились, беспрестанно кланяясь среди кастрюлек и острых ножей, а на её просьбу сделать бутерброд младшенькие и вовсе носами столкнулись, пытаясь скорее выполнить заказ.

И как бы она не пыталась показать, что не ждёт от них подобострастия, всё тщетно – они видели перед собой золотоглазую старшую сэву. В её милости было и казнить, и поощрять. Вздумай Реми оговорить человека – и без свидетелей её слова примут за чистую монету. Просто потому, что она сэва. Эта чудовищная несправедливость, это разделение между людьми и сэвами тревожили девушку, но как изменить сложившееся положение?

Реми будто застряла меж двух миров. До сих пор глядя в глаза друзей, она видела сэвов и внутренне испытывала напряжение. Нужно быть незаметной. Не бросаться в глаза, как это было в театре. Но она больше не человек. И от неё ждут сэвского поведения. Острый слух уловил, как с её уходом в кухне заговорили о странностях госпожи. Сами люди, привыкшие к своему положению, относились к ней с опаской, как к чудачке, от которой всего можно ожидать.

Ох этот проклятый слух! Если бы не он, она и не услышала бы негромкий спор между Романом и Ингой, спустившейся к мужу, чтобы скрасить его трапезу.

– Я так решил. Не только Ульрих считает, что Ремия должна рассказать всё, что знает. Слухи ходят по столице, моя милая. Девушку необходимо как можно скорее представить обществу.

– Она не готова! Пойми, Реми всё ещё считает себя человеком. Ей трудно свыкнуться с тем, кто она есть. А ты хочешь бросить её в когти во́ронов! Думаешь, это правильно возвращать её в воронье гнездо? Допросы не ускорят восстановление голоса. Она делает успехи, но скромные. Оставь её в покое, ради ангелов!

Что-то громко звякнуло за стеной и Реми затаила дыхание, стараясь не двигаться.

– Если она моя дочь, трудности только закалят её характер. Это окончательное решение. Послезавтра Ремия отправится к Ульриху. У неё было больше недели на то, чтобы сложить воспоминания в стройный ряд. Она могла уже сделать записи, чтобы отсрочить допрос, однако девушка отмалчивается. Значит будет по сему.

Инга что-то горячо говорила в ответ, но Реми уже не слышала, так быстро билось её сердце. Ей было всё равно, что они услышат её шаги. Она успокоилась, только у дверей малой гостиной, за стенами которой доносился дружелюбный смех и звон бокалов.

Если Роман Беркут подозревает в ней засланную кукушку, значит ничто в этом мире её не защитит. Рене самому нужна защита. Он может пострадать, пытаясь вновь помочь ей. Реми придётся действовать самой. И она знала, что делать, как если бы её отец Дмитрий предвидел такое развитие событий и заранее подготовил дочери пути отступления.

Глава 8. Ангел-хранитель

Рассвет она встретила, сидя на подоконнике, полностью собравшись к побегу. Реми аккуратно сложила в сумку одежду, деньги, памятные вещицы и всякую мелочёвку, которая могла пригодиться в дороге. Одного девушка не знала – чего ожидать.

Набираясь сил и чтобы поразмыслить, она засела на подоконнике, наблюдая, как в кормушке, висевшей на открытой веранде первого этажа, резвятся зеленогрудые синички, воруя друг у друга зёрна. Её невероятный слух улавливал тихое дыхание спящего поместья. Скрип старых половиц, тиканье часов, какие-то едва различимые шорохи и постукивания, будто дом, сам по себе, никогда не спал.

«Правильно ли я поступаю? Может, стоит убедить отца в своей невиновности?» – раздумывала она.

Роман Беркут – холодный, как айсберг, неприступный, в чём-то очень одиозный сэв. Приверженец правил и законов. Не зря возглавляет Военное министерство в должности генерала-лейтенанта. В первую очередь, такое звание и положение в обществе означали, что её отца практически никогда не бывает дома. Он часто отправляется в длительные командировки на границу с Урласком и Асслейском, отсюда и происходило его ожидание полного подчинения от собственной семьи.

Однако Реми не была готова слепо вышагивать, как солдатик в строю. И уж тем более добровольно вновь оказаться в застенках вороньего гнезда, из которого так непросто выпорхнуть. Поэтому она старательно воскрешала в памяти день своего пятнадцатилетия, когда настоящий отец вечером после празднества усадил её за стол, внимательно глядя в карие глаза.

– Ты стала совсем взрослой, моя