Под сенью храма - Константин Васильевич Беляев

него от страха руки. Да, он побоится лишиться высоких доходов и связанного с ними благополучия. Проповедуя скромность и аскетизм, он не решится сменить ванную на таз и «Волгу» на кирзовые сапоги для удобства передвижения по грязи. Призывая безропотно нести крест свой, он будет хитрить и выкручиваться от посылки в деревню, придумывать «семейные обстоятельства», роптать и даже взбунтуется вплоть до ухода в заштат, в отставку, на пенсию, что даст ему право остаться в городе и изображать обиженного несправедливо богом и людьми.　

Да что говорить о других! Я такой же лицемер, как и все другие священники. Я веду себя так, чтобы понравиться прихожанам, получше устроиться в жизни. Угадывая их вкус, я напускаю на себя кроткий и смиренный вид и с этой личиной не расстаюсь до тех пор, пока не остаюсь один.　

Для чего же служить, лицемеря, напускать на себя благопристойный вид, проповедовать то, от чего в жизни отказываешься? Ведь делается все это для того, чтобы извлекать выгоду: копейки, которые обманутая темная женщина-вдова оторвала от рубля, отложенного на гостинец ребенку, оседают в шкатулке священника и копятся для приобретения холодильника или автомашины.　

Нет, так дальше жить нельзя.　

14 июля

Никогда не думал, что началом травли, поднятой Ольгой Ивановной против меня, послужит такой незначительный случай.　

В жаркий полдень я отправился на речку. Берег в том месте, где был пологий спуск и гладкий песок, был заполнен купающимися. Пришлось пройти вдоль берега почти с километр прежде, чем удалось облюбовать укромный уголок, почти закрытый густым кустарником.　

Как хорошо было в реке! Я с наслаждением плавал, чувствуя себя человеком, свободным на время от всяких условностей.　

Пока плескался в воде, течение далеко отнесло меня от того места, где было сброшено платье. Когда же, преодолевая течение, я поплыл обратно, то обнаружил, что рядом с моими вещами, за кустом, расположилось трое купальщиц.　

Положение мое было не только смешным, но и опасным. Я продрог и устал от борьбы с течением, но не лог вылезти из воды, чтобы не вызвать насмешек у тех, кто резвился там, за кустом: ведь купающийся поп — явление необычное.　

После долгих раздумий, я сделал единственно возможное: заплыл подальше от купальщиц, выбрался на берег и под прикрытием кустарника, ползком добрался до своих вещей. При этом я вымазался о прибрежную грязь так, что за минуту потерял удовольствие от часа купания.　

Торопясь, я стал одеваться. Внезапно визг и плеск за моею спиной прекратились и чей-то смешливый голосок изрек:　

— Гля, девчата! Никак это по-оп!　

Это открытие девушки встретили таким дружным хохотом, что от досады меня бросило в жар.　

— Заметили все-таки. Теперь мне не избавиться от насмешек и пересуд…　

Ни в тот день, ни в другой я не мог отделаться от предчувствия какой-то неприятности. Но все было тихо, и я успокоился. Потом стал подумывать о том, чтобы повторить купание.　

Второй поход на реку я совершил ночью. Было тепло и звездно. Спало село, когда я, осторожно ступая, чтобы разбудить собак, добрался до реки, искупался и без каких приключений, никого не встретив по пути, добрался домой.　

А через несколько дней я стоял перед владыкой и доказывал, что ни с какими женщинами вместе не купался, никакой возни с ними не устраивал.　

В разбирательстве подобных склок епископ усвоил своеобразный стиль, который помогал ему одним выстрелом убивать двух зайцев. Владыка слушал меня, скептически улыбаясь, словно подчеркивая, что «он все понимает и делает вид, будто, верит моим объяснениям, в то же время не верит ни единому слову и только по мягкости и доброте своей снисходителен, оттого и не станет придавать значения поступившей жалобе».　

При этом ответчик, не чувствующий за собой вины, относил улыбку владыки на счет жалобщика и оставался тем немало доволен. А знающий за собою вину думал: «Все обойдется благополучно, так как по улыбке видно, что епископ ко мне расположен».　

Меня же эта снисходительная улыбка выводила из терпения, и я, горячась, рассказывал, как все было и откуда возникла клевета.　

— Ну, допустим, днем с вами произошла случайность, — все так же хитро сощурившись, произнес владыка, — зачем же вы ночью разгуливаете по деревне в одном нижнем белье?　

— Как?!　

Я остолбенел. Значит, кто-то все-таки видел меня ночью в белом подряснике, с полотенцем через плечо, и чья-то ревностная душа, радеющая о чистоте нравов, не преминула нагло оклеветать меня перед епископом. Как же непереносимо мерзостны люди, ютящиеся под сенью храма!　

22 июля

После беседы с владыкой я решил заехать к отцу Федору, ближайшему соседу, и посоветоваться с ним, как дальше жить. Правда, приятель мой был небольшим философом, но имел житейский практический ум, что для меня в ту пору было очень важно.　

В поезде я много думал о нем.　

Судя по тому, как провел отец Федор чин крещения, когда я посетил его в первый раз, он принадлежал к разряду тех служителей церкви, которых зовут ремесленниками. Это — самая распространенная каста батюшек, известных тем, что, уча других прилежанию, сами они исполняют свой долг с величайшей небрежностью.　

Они обычно ни во что не верят, ничего не любят, ничем не интересуются, кроме личного благополучия. Избранный путь считают ошибкой, жизнь — искалеченной. Оттого желчь свою нередко изливают на людей, которые их содержат.　

Отец Федор был простодушнее многих из касты ремесленников. Но и он любил в отместку за свою «испорченную» жизнь покапризничать перед верующими, показать себя более значительным, чем был на самом деле. Попробуй-ка кто-либо побеспокоить его ранее назначенного часа или опоздать! Тотчас раздражит себя беспричинной злостью и скажет:　

— Пусть теперь подождут. Я занят!　

И принимается пить чай, а потом отдыхать, либо часок полежит, а потом приступит к чаепитию. А на крыльце или в притворе часами дожидаются батюшку мать с ребенком, смущенная предстоящим таинством крещения, и кумы, сгорающие от нетерпения быстрее выпить да сладко поесть.　

Отца Федора, как обычно, дома не оказалось. Зато Варвара Савельевна приняла меня, как старого знакомого, и на сей раз мигом вздула самовар.　

Обстановка домашнего уюта подействовала успокоительно. Забыв обиды и огорчения, которые причинила Ольга Ивановна, я с охотой слушал болтовню Варвары Савельевны.　

— А живем мы с Федором пятнадцатый годок, — нараспев, как былину, сказывала о своем житье круглая от довольства и сытости матушка. — До войны отец Федор работал бухгалтером на крупном предприятии. А в сорок втором попали в оккупацию на Смоленщине. Федор заболел желтухой — вот уж когда я страху натерпелась! Спасибо дядюшке — помог!