Век Вольтера - Уильям Джеймс Дюрант

Этот гигантский и самоподдерживающийся заговор церкви и государства против человека и разума защищается на том основании, что сверхъестественная религия, даже религия террора, является незаменимым помощником в деле формирования нравственности у людей.

Но правда ли, что эта догма [о рае и аде] делает людей… более добродетельными? Народы, где утвердился этот вымысел, отличаются ли они нравственностью своего поведения?…Чтобы разубедить нас… достаточно открыть глаза и посмотреть, каковы нравы самых религиозных людей. Мы видим надменных тиранов, придворных, бесчисленных вымогателей, беспринципных судей, самозванцев, прелюбодеев, распутников, проституток, воров и мошенников всех мастей, которые никогда не сомневались ни в существовании мстительного Бога, ни в наказаниях ада, ни в радостях рая».

Нет; теологические идеи, хотя их исповедуют почти все люди, очень мало влияют на их поведение. Бог далеко, но искушение близко. «Кого же одолевает идея Бога? Несколько слабых людей, разочарованных и разочарованных этим миром; несколько человек, чьи страсти уже угасли из-за возраста, немощи или неудач судьбы». Не Церковь, а государство создает порядок и приучает граждан подчиняться законам. «Социальные ограничения [являются] более сильными, чем религия, чтобы заставить людей вести себя хорошо». В конечном счете лучшая мораль — та, что основана на разуме и интеллекте:

Чтобы понять истинные принципы морали, людям не нужны ни теология, ни откровение, ни боги; им нужен только здравый смысл. Им достаточно заглянуть внутрь себя, поразмыслить над собственной природой, проанализировать свои очевидные интересы, рассмотреть цели общества и каждого из его членов; и они легко поймут, что добродетель — это преимущество, а порок — вред для существ их вида…. Люди несчастны только потому, что они невежественны; они невежественны только потому, что все сговорилось помешать их просвещению; и они порочны только потому, что их разум недостаточно развит.

Философы могли бы создать естественную и эффективную мораль, если бы их не пугали лицемерной ортодоксией, опасаясь могущественных священников.

С самых отдаленных времен только теология регулировала движение философии. Какую помощь оказала ей теология? Она превратила ее в невразумительный жаргон… в слова, лишенные смысла, лучше подходящие для того, чтобы затуманивать, чем просвещать. Как Декарт, Малебранш, Лейбниц и многие другие были вынуждены изобретать гипотезы и уловки, чтобы примирить свои открытия с грезами и ошибками, которые религия сделала священными! С какими только предосторожностями не защищали себя величайшие философы, даже рискуя показаться абсурдными… и непонятными, когда их идеи не соответствовали принципам теологии! Бдительные священники всегда были готовы уничтожить системы, которые не могли быть приведены в соответствие с их интересами…. Все, что могли сделать самые просвещенные люди, — это говорить и писать со скрытым смыслом; и часто, по трусливой покладистости, позорно соединять ложь с истиной….Как могли современные философы, которых под угрозой жесточайших преследований призывали отречься от разума и подчиниться вере, то есть священническому авторитету, как могли люди, скованные такими узами, дать свободный полет своему гению… или ускорить человеческий прогресс?

У некоторых философов хватило смелости признать опыт и разум своими проводниками и сбросить цепи суеверий — у Евсиппа, Демокрита, Эпикура, Страбона. «Но их системы, слишком простые, разумные и лишенные чудес для любителей фантазии, были вынуждены уступить сказочным догадкам Платона, Сократа и Зенона. Среди современников по пути Эпикура пошли Гоббс, Спиноза, Бейль и другие».

Меслиер оплакивал потери человечества от этого доминирования философии над теологией. Он ратовал за свободу мысли как основное право, которое «только и может придать людям человечность и величие души».

Только показав им истину, они смогут узнать свои лучшие интересы и истинные мотивы, которые приведут их к счастью. Наставники народа уже давно устремили свои взоры на небо; пусть же они наконец вернут их на землю. Устав от непонятного богословия, нелепых басен, непроницаемых тайн, глупых церемоний, пусть человеческий разум займется естественными вещами, понятными предметами, разумными истинами и полезными знаниями.

Пусть мысль, речь и печать будут свободными, пусть образование будет светским и ничем не ограниченным, и люди день за днем будут двигаться к утопии. Существующий общественный строй беззаконен; он делает небольшое меньшинство людей праздно богатыми и развращенными роскошью за счет того, что миллионы людей пребывают в унизительной нищете и невежестве. Корень зла — институт собственности. Собственность — это кража, а образование, религия и закон приспособлены для защиты и освящения этой кражи. Революция, направленная на свержение этого заговора немногих против многих, была бы вполне оправдана». «Где, — кричал Меслиер в своем последнем гневе, — где Жак Клеман [убивший Генриха III] и Равайяк [убийца Генриха IV] нашей Франции? Живы ли еще в наши дни люди, способные оглушить и заколоть всех этих отвратительных чудовищ, врагов рода человеческого, и с их помощью избавить народ от тирании?» Пусть нация присвоит себе всю собственность; пусть каждый человек будет занят умеренным трудом; пусть продукт будет поделен поровну. Пусть мужчины и женщины спариваются, когда хотят, и расстаются, когда хотят; пусть их дети воспитываются вместе в коммунальных школах. Тогда будет положен конец домашним раздорам, классовым войнам и нищете; тогда христианство наконец-то станет настоящим!

Сказав все это, Жан Меслиер завершил свое «Завещание», бросив вызов всем, кто, как он знал, будет его презирать.

Пусть они думают и судят, говорят и делают, что хотят;…я не буду обращать на это внимания…. Даже сейчас я почти перестал обращать внимание на то, что происходит в мире. У мертвых, к обществу которых я собираюсь присоединиться, больше нет проблем, и они больше не тревожат себя. Так что я покончил со всем этим. Уже сейчас я не более чем ничто. Скоро я действительно стану никем.

Было ли когда-нибудь в истории человечества подобное завещание? Представьте себе одинокого священника, лишенного всякой веры и надежды, доживающего свою безмолвную жизнь в деревне, где, вероятно, каждая душа, кроме его собственной, пришла бы в ужас, узнав его тайные мысли. Поэтому он свободно разговаривал только со своей рукописью; и там, безрассудно и не имея никакого