Любовная лирика Мандельштама. Единство, эволюция, адресаты - Олег Андершанович Лекманов

Но я забыл, что я хочу сказать, —

И мысль бесплотная в чертог теней вернется.

6

Все не о том прозрачная твердит,

Все ласточка, подружка, Антигона,

А на губах, как черный лед, горит

Стигийского воспоминанье звона247.

При этом, как убедится читатель в следующей главе нашей книги, в «Ласточке», действительно, очень много перекличек со стихотворениями Мандельштама, обращенными к Ольге Гильдебрандт-Арбениной. Позволим себе предположить, что переадресация «Ласточки», начатой как стихотворение-воспоминание об одной возлюбленной, а продолженной как стихотворение о другой, не в последнюю очередь спровоцировала Мандельштама сделать темой этого поэтического текста трагическую и непростительную забывчивость лирического субъекта (как в сказочном сюжете «жена на свадьбе мужа»). К сказанному можно прибавить, что с верной Антигоной, жертвенно служившей своему брату, в ноябре 1920 года в сознании Мандельштама должна была ассоциироваться отнюдь не Ольга Гильдебрандт-Арбенина, а как раз Надежда Хазина.

Важнейшим для понимания сути взаимоотношений поэта с будущей женой представляется нам еще одно мандельштамовское стихотворение 1920 года, в котором тема эротической любви соединяется с темой любви дочери к отцу:

Вернись в смесительное лоно,

Откуда, Лия, ты пришла,

За то, что солнцу Илиона

Ты желтый сумрак предпочла.

Иди, никто тебя не тронет,

На грудь отца, в глухую ночь

Пускай главу свою уронит

Кровосмесительница-дочь.

Но роковая перемена

В тебе исполниться должна.

Ты будешь Лия – не Елена.

Не потому наречена,

Что царской крови тяжелее

Струиться в жилах, чем другой —

Нет, ты полюбишь иудея,

Исчезнешь в нем – и Бог с тобой248.

Здесь использована уже известная нам по другим мандельштамовским стихотворениям техника объединения в один сюжет разных историй.

Первая из них изложена в 30–38‑м стихах 19‑й главы библейской Книги Бытия. Две дочери Лота по очереди спят с отцом, чтобы (как объясняет старшая дочь) восстановить «от отца нашего племя» (Быт. 19: 32). В этой истории для Мандельштама был важен мотив кровосмешения. Как мы помним, «дочкой» он в письмах иногда называл Надежду Яковлевну, и именно сочетание эротического желания с отцовским чувством спровоцировало поэта в стихотворении «Вернись в смесительное лоно…» уподобить возлюбленную дочерям Лота.

В центре второго библейского эпизода, о котором нужно вспомнить, когда мы читаем стихотворение «Вернись в смесительное лоно…», тоже находятся две дочери. По-видимому, это и позволило Мандельштаму легко соединить два разных сюжета в один. Вторая история изложена в 29‑й главе Книги Бытия: хитрый Лаван обманом выдает за Иакова не младшую дочь Рахиль, а старшую – Лию. Чтобы понять, для чего Мандельштаму понадобилась история про Лию и Иакова, процитируем позднейшие размышления самой Надежды Яковлевны о стихотворении «Вернись в смесительное лоно…»:

Вероятно, наша связь остро пробудила в нем сознание своей принадлежности к еврейству, родовой момент, чувство связи с родом: я была единственной еврейкой в его жизни249.

Понятно, что любовная история Иакова, прародителя двенадцати колен Израилевых, как нельзя лучше подходила для изложения истории любви человека, ощутившего себя евреем. Напомним также, что Лия в Библии прямо противопоставляется красавице Рахили: «Лия была слаба глазами, а Рахиль была красива станом и красива лицем» (Быт. 29: 17)250.

Но зачем Мандельштаму понадобилось вводить в стихотворение «Вернись в смесительное лоно…» троянскую тему (Илион – это одно из названий Трои) и упоминание о Елене? Эмма Герштейн, а вслед за ней В. В. Мусатов предположили, что под Еленой в стихотворении подразумевается Ольга Гильдебрандт-Арбенина, о влюбленности Мандельштама в которую речь пойдет в следующей главе нашей книги251. Между тем Надежда Яковлевна в своих мемуарах сообщает, что стихотворение «Вернись в смесительное лоно…» по свидетельству самого Мандельштама было написано в Крыму, в 1920 году, то есть до встречи с Гильдебрандт-Арбениной252. Из-за этого В. В. Мусатову пришлось искать психологическую мотивировку, чтобы объяснить причину, по которой поэт якобы сообщил жене неправильную дату написания стихотворения:

Стихотворение о Лие Мандельштам отнес к корпусу крымских стихов 1920 года, сумев сохранить такт по отношению к женщине, которую выбрал в жены253.

Нам представляется, что биографическая привязка образа Елены в стихотворении «Вернись в смесительное лоно…» совершенно необязательна. Елена здесь предстает воплощением античной ветреной красавицы (не Пенелопы) и противопоставляется преданной мужу и некрасивой еврейке Лие, а также готовым ради продолжения рода согрешить дочерям Лота.

Остается отметить, что античная тема была исподволь заявлена Мандельштамом уже в зачине стихотворения. Императив, с которого оно начинается («Вернись в смесительное лоно…»), возможно, должен был напомнить внимательному читателю мандельштамовской поэзии о финальной строфе его стихотворения «Silentium», где Мандельштам обращался со сходными приказами к богине любви Афродите, слову и сердцу:

Останься пеной, Афродита,

И, слово, в музыку вернись,

И, сердце, сердца устыдись,

С первоосновой жизни слито.

9 марта 1922 года Печерский отдел киевского ЗАГСа зарегистрировал брак Осипа Мандельштама и Надежды Хазиной254. В мае этого года255 поэт написал еще одно стихотворение, портретирующее Надежду Яковлевну, – его, как и стихотворение «На каменных отрогах Пиэрии…», можно назвать «брачными стихами»:

С розовой пеной усталости у мягких губ

Яростно волны зеленые роет бык,

Фыркает, гребли не любит – женолюб,

Ноша хребту непривычна, и труд велик.

Изредка выскочит дельфина колесо

Да повстречается морской колючий еж,

Нежные руки Европы – берите все,

Где ты для выи желанней ярмо найдешь.

Горько внимает Европа могучий плеск,

Тучное море кругом закипает в ключ,

Видно, страшит ее вод маслянистый блеск,

И соскользнуть бы хотелось с шершавых круч.

О сколько раз ей милее уключин скрип,

Лоном широкая палуба, гурт овец,

И за высокой кормою мельканье рыб —

С нею безвесельный дальше плывет гребец256.

Живописным подтекстом для этого стихотворения, как известно, послужило полотно Валентина Серова «Похищение Европы» (1910). «Внешне, Мандельштам сказал, я была чем-то похожа на Европу со слабой картинки Серова – скорее всего, удлиненным лицом и диким испугом», – свидетельствовала вдова поэта257.

Очевидно, что в стихотворении отразились ощущения не слишком привычного к брачной жизни («Ноша хребту