Любовная лирика Мандельштама. Единство, эволюция, адресаты - Олег Андершанович Лекманов

Очевидно, что превращение героини в мраморного ангела должно будет освободить ее страстную натуру от «кипения крови» (как сказано в другом мандельштамовском стихотворении)198. Наконец, в четвертой строфе эротическая привлекательность героини («нежный мрамор…», «нагота» «причастных плоти» «ланит») уравновешивается тем обстоятельством, что она теперь не существо из плоти и крови, а бескровный мраморный ангел.

Между прочим, уподобление Ахматовой ангелу «на снегу» в стихотворении Мандельштама позволяет возвести его не только к мандельштамовским разговорам с будущим мужем Ахматовой Владимиром Шилейко, но и к двустишию-мадригалу участника «Цеха поэтов» Василия Гиппиуса, записанному в ахматовский альбом. В этом основанном на каламбуре двустишии Ахматова уподобляется ангелу «на льду»:

Ах! матовый ангел на льду голубом,

Ахматовой Анне пишу я в альбом199.

3

Первое из нескольких посвященных Ахматовой стихотворений Мандельштама 1917 года тоже содержит обращение на ты (в реальности они всегда были на вы). При этом едва ли не основная цель стихотворения заключается в том, чтобы объяснить, почему чувство, которое лирический субъект испытывает по отношению к адресату, сложнее и больше, чем любовь:

Твое чудесное произношенье,

Горячий посвист хищных птиц,

Скажу ль – живое впечатленье

Каких-то шелковых зарниц.

«Что» – Голова отяжелела…

«Цо» – Это я тебя зову.

И далеко прошелестело:

Я тоже на земле живу.

Пусть говорят: любовь крылата.

Смерть окрыленнее стократ.

Еще душа борьбой объята,

А наши губы к ней летят.

И столько воздуха и шелка

И ветра в шепоте твоем,

И, как слепые, ночью долгой

Мы смесь бессолнечную пьем200.

Уподобляя в первой строфе «чудесное произношение» адресата «посвисту» «хищных птиц», Мандельштам, по наблюдению А. Г. Меца201, воспользовался образом из стихотворения самой Ахматовой «Вижу, вижу лунный лук…» (1915):

Не с тобой ли говорю

В остром крике хищных птиц…202

Мандельштам сравнил Ахматову с хищной птицей и в позднейшем разговоре с Сергеем Рудаковым, процитировавшим реплику поэта в письме к жене от 9 февраля 1936 года:

Она – плотоядная чайка, где исторические события – там слышится голос Ахматовой. И события – только гребень, верх волны: война, революция203.

Эта характеристика, как представляется, многое объясняет в стихотворении «Твое чудесное произношенье…». Революция, прямо упомянутая в разговоре с Сергеем Рудаковым, оказалась тем «гребнем» «волны», рядом с которым многократно усилился «голос» Ахматовой, он же «посвист» «плотоядной чайки». Так что пребывание рядом с ней в этот период рождало у Мандельштама ощущение огненного зарева («шелковых зарниц») и близости смерти, которое оказалось даже сильнее, чем любовь: «Пусть говорят: любовь крылата. / Смерть окрыленнее стократ» (обратим внимание на еще два «птичьих» эпитета в этих строках). Тема близости любви и смерти, впервые в полную силу зазвучавшая в стихотворениях Мандельштама, обращенных к Цветаевой, задала образность финала стихотворения «Твое чудесное произношенье…». Здесь появляется уже знакомое нам по стихотворениям «Эта ночь непоправима…» и «Дочь Андроника Комнена…» столкновение мотивов ночи и солнца.

Тема истории, любви и смерти возникает в еще одном стихотворении Мандельштама 1917 года, которое содержит обращение к Ахматовой на ты, – «Кассандре»:

Я не искал в цветущие мгновенья

Твоих, Кассандра, губ, твоих, Кассандра, глаз,

Но в декабре торжественного бденья

Воспоминанья мучат нас.

И в декабре семнадцатого года

Все потеряли мы, любя;

Один ограблен волею народа,

Другой ограбил сам себя…

Когда-нибудь в столице шалой

На скифском празднике, на берегу Невы —

При звуках омерзительного бала

Сорвут платок с прекрасной головы.

Но, если эта жизнь – необходимость бреда

И корабельный лес – высокие дома, —

Я полюбил тебя, безрукая победа

И зачумленная зима.

На площади с броневиками

Я вижу человека – он

Волков горящими пугает головнями:

Свобода, равенство, закон.

Больная, тихая Кассандра,

Я больше не могу – зачем

Сияло солнце Александра,

Сто лет тому назад сияло всем?204

Нам представляется, что в стихотворении «Кассандре», как и в стихотворении «Соломинка», нет последовательно разворачивающегося, линейного сюжета, а есть несколько картин, связанных между собой при помощи ассоциаций. Как мы помним, в «Соломинке» такой принцип был задан логикой полусна-полубодрствования. В «Кассандре» он оправдывается выразительным определением пореволюционной российской действительности: «эта жизнь – необходимость бреда».

Начальная строфа, пожалуй, наиболее важна для раскрытия темы нашей книги. В двух ее первых строках лирический субъект констатирует, что в прежние времена («в цветущие мгновенья») он «не искал» любви адресата («Твоих, Кассандра, губ, твоих, Кассандра, глаз»). В программной статье Николая Гумилева «Наследие символизма и акмеизм» (1913) греческое слово «акмэ» переводится как «высшая степень чего-либо, цвет, цветущая пора»205. Это позволяет высказать осторожную догадку, что под «цветущими мгновеньями» в стихотворении «Кассандре» может подразумеваться «цветущая пора» акмеизма – поэтической школы, которая объединяла Мандельштама и Ахматову. Третья строка первой строфы начинается с противительного союза «но», дающего основания предположить, что к декабрю «семнадцатого года» ситуация радикально изменилась, и ставшие мучительными общие «воспоминанья» спровоцировали лирического субъекта «искать» «губ» и «глаз» адресата.

Во второй строфе стихотворения речь, по-видимому, идет об отношении Ахматовой и Мандельштама к революционному движению в России, итогом деятельности которого стал Октябрьский переворот. Ахматова в этом движении никогда не участвовала; соответственно, она оказалась в декабре 1917 года «ограблен<а> волею народа». Мандельштам в юности мнил себя революционером и в 1907 году даже произнес «рабочим своего района зажигательную речь по поводу провала потолка» Государственной думы206. Поэтому он в итоге «ограбил сам себя».

В третьей строфе представлен еще один, четвертый в поэтических произведениях Мандельштама словесный портрет Ахматовой, встроенный в предсказание, которому довелось в полной мере сбыться спустя двадцать девять лет после написания стихотворения, в 1946 году. То есть в роли Кассандры в данном случае выступил сам Мандельштам.

Для понимания четвертой строфы нужно вспомнить, что Кассандра была троянской царевной, предсказавшей гибель Трои. Соответственно, петроградские «высокие дома» в ситуации «декабря семнадцатого года» воспринимаются как «корабельный лес», то есть – как материал для новых военных кораблей, отправляющихся разрушать новую Трою (старую Российскую империю). В стихотворении