Клуб 27. Кобейн, Хендрикс, Шакур, Уайнхаус и другие - Елизавета Михайловна Бута

в клинику из-за очередного обморока на почве анорексии. Джон Палмер вместе с женой через пару недель приезжают, чтобы закончить съемки. Врачи категорически против всей этой затеи, но вместе с мужем и Эди им удается уговорить клинику отпустить Эди на несколько дней. Она уже не в состоянии играть, но все еще может сниматься так, как это было у Уорхола. Эди часами рассказывает о своей жизни, а Палмер снимает. Впоследствии он решит перемешать эти съемки с игровой частью фильма.

«Эди была великолепна в кадре – просто как она двигалась… Великие звезды – это те, кто делает что-то такое, за чем можно наблюдать бесконечно, даже если это просто отражения в их глазах».

(Рональд Тэвел)

Спустя несколько недель Эди отправляется на вечеринку, которую устраивает один из ее знакомых в Санта-Барбаре. Там к ней цепляется какой-то мужчина, который считает своим долгом рассказать ей о том, что она ничтожество. Майклу приходится заехать за ней, успокоить и проследить, чтобы она приняла все нужные таблетки. Ему кажется, что Эди заснула, как ребенок, но наутро выясняется, что она заснула навсегда.

Смерть Эди Седжвик моментально превращает фильм «Чао Манхэттен» в культовый.

Энди Уорхол оправляется от выстрела Валери Саланас. Девушку арестовали практически сразу, но когда полиция приходит к нему в больницу, тот отказывается предъявлять обвинения. Когда его спрашивают, почему он не хочет этого делать, он говорит:

– Я не хочу причинять людям зла, это некрасиво.

Анализ

Конечно, у Эди был ворох врожденных психологических расстройств, но она всегда была девочкой-отличницей, которая слишком сильно хотела всем нравиться. Это желание в ней победило стремление стать кем-то значимым и привело к расстройству пищевого поведения. Она хотела понравиться маме, а для этого нужно было быть хрупкой и молчать. Хотела понравиться папе, но так, чтобы он не прикасался к ней. Систематическое насилие в семье привело ее к тому, что она любую близость воспринимала как насилие по отношению к себе, но не представляла, как этого можно избежать, до встречи с Энди Уорхолом. Для них двоих эти отношения казались идеальными, так как в них отсутствовал физический контакт, и Энди прекрасно понимал то, как больно девушке от чьих-то прикосновений. В нем девушка нашла себе отца и друга, но Энди не был для нее ни тем, ни другим. Да и заниматься чьим-то спасением в его планы не входило.

Наркотики стали помогать девушке преодолевать психологические барьеры, из-за которых ей была неприятна близость. Они стали для нее побегом от реальности, способом переждать время, пока кто-нибудь ее не спасет. Для того, чтобы чего-нибудь достичь, нужен хотя бы еще один человек, который поверит в твои силы, но что если этот человек вдруг начнет рассказывать тебе, что всегда тебе врал и ты на самом деле ничего не стоишь? Бесконечная инфантильность в сочетании с сознательно выбранной ролью жертвы заставили ее окончательно утратить хоть какую-то опору в жизни. Семья всегда ей прочила жизнь в психиатрической клинике и отказалась от всякой поддержки. Остальные не считали нужным обращать внимание на проблемы кого-то с фамилией Седжвик. Ее любимые братья умерли, а Энди Уорхол утратил интерес к своей любимой игрушке. Она осталась наедине со своими монстрами, и уже не хотела больше спастись от них. Ее брак с пациентом наркологической клиники стал финальной ошибкой или последним решением. Такие союзы никогда не кончаются ничем хорошим, и врачи клиник об этом прекрасно знают. Люди с зависимостями могут помогать друг другу обходится без допинга, но стоит им сойтись, и начинает тикать таймер, отсчитывающий секунды до момента, когда кто-нибудь из них сорвется. Она так и осталась прекрасной пустышкой, и лишь в глазах Энди Уорхола эти слова означали комплимент.

Жан-Мишель Баския. Посторонний

«Очень странное чувство. Я писал лучшие картины, но прожил худшую жизнь из всех возможных».

(Жан-Мишель Баския)

Грузный пожилой мужчина лет сорока Бруно Бишофбергер заходит в ресторан Mr Chow на 57-й улице, оглядывается по сторонам и подсаживается к молодому человеку того же возраста. Великий и прекрасный создатель американского искусства Энди Уорхол во всем своем черном великолепии и с ядовито-белыми волосами пьет шампанское и с удовольствием ловит на себе осторожные взгляды восхищения и удивления. Это слишком дорогой ресторан, чтобы кто-то решился подойти к нему за автографом или подсесть с ничего не значащим разговором, но именно этого хотят сейчас все присутствующие. Одни ненавидят Уорхола, другие (их значительно меньше) – восхищаются им. Когда к нему подходит швейцарский галерист Бруно Бишофбергер, Энди занят наблюдением за тем, как за ним наблюдают другие. Слишком любопытное занятие, чтобы отвлекаться на скучные разговоры с второсортными галеристами.

– … Все восхищаются тобой, Энди, за то, как ты умеешь разглядеть в мусоре искусство, – заканчивает Бруно свою скучную речь. Он еще что-то говорит, но ничего кроме этой последней фразы Энди все равно не хочет слышать.

В этот момент в зал ресторана вваливается странного вида темнокожий подросток с собранными в пучок дредами, в дешевом плаще на несколько размеров больше нужного и в заляпанных краской джинсах. Он выглядит более бездомным, чем все бездомные Нью-Йорка. Официант так удивляется, что роняет поднос с парой пустых бокалов и оттого не успевает вовремя позвать вышибалу-швейцара. Подросток уже успевает подскочить к столику, за которым сидят Энди и Бруно.

– Вы Энди Уорхол, я вас знаю. Друзья вас ненавидят, но мне вы правда нравитесь. Я кстати тоже художник… – тараторит парень, расплываясь в лучезарной улыбке. Он хлопает себя по карманам и достает несколько открыток со странными, примитивными рисунками, приправленными какими-то высказываниями. Одна из карточек привлекает внимание Энди, и он начинает крутить ее в руках. На ней значится: «Плохие мысли – дурные идеи»

– Сколько ты за них хочешь? – лениво потягиваясь, спрашивает Энди.

– Сорок… Сорок долларов, – растерянно бормочет подросток и смотрит на Энди, а тот, в свою очередь, с выжидательной ухмылкой поднимает взгляд на Бруно. Галеристу очень хочется избавиться от бездомного, который рушит ему всю стратегию переговоров. Он раздраженно выкладывает на стол сорок долларов, а через минуту швейцар-вышибала выводит Жан-Мишеля Баския из ресторана. От подростка остается только несколько раскрашенных открыток.

– Странный парень, – бормочет Бруно с облегчением.

– Да, этим он мне и понравился, – улыбается Уорхол, продолжая крутить в руках одну из открыток, – я вижу искусство не в мусоре, а в людях. Мне нравятся все ненормальное, но, к сожалению, абсолютное большинство людей омерзительно нормальны.

Бруно с сомнением смотрит на отца американского искусства