Хозяин Волшебной Лавки. Том 2 - Юрий Розин

Ящик Сема поставил в прихожей, а потом сел обратно в бричку и поехал на городскую конюшню, пообещав вернуться через час. Ася поднялась наверх, молча, не оборачиваясь. На лестнице остановилась. Повернулась.

— Спасибо, — сказала она. Тихо, почти шёпотом. Не за что-то конкретное, а вообще.

— Подумай, — ответил я.

Мелькнула мысль сходить к Пироговым, рассказать Роману, что проклятие снято и Олег скоро придёт в себя. Новость была хорошей, и Роман заслужил услышать её как можно скорее.

Но Олег, по всей вероятности, ещё спал, и от моего визита Роману стало бы разве что тревожнее: а вдруг не проснется? Что тогда? Лучше завтра с утра. А сегодня меня ждало еще одно дело.

Ящик из прихожей я перетащил в кабинет на втором этаже. Поставил на пол у стола, раскрыл крышку. Шестьдесят лет я открывал ящики с инструментами, и каждый раз это ощущение было одинаковым: предвкушение работы, азарт, который не стареет.

Из сундучка, стоявшего на краю стола, я достал мотылька. Положил на стол перед собой. Надел монокль.

— Ну-с, приступим!

Глава 10

Ящик занял половину стола. Три яруса, сто двадцать предметов. Разложил инструменты вокруг мотылька в том порядке, который казался правильным: слева обычные, справа специализированные.

Отвёртки, пинцеты, плоскогубцы, зажимы, пассатижи. Манощупы шести калибров, расшивочные иглы, стабилизирующие зажимы, отжигатели с пятью жалами. Ещё два инструмента, которых не было в наборе из сорока восьми предметов, что я хотел купить: контурный щуп с раздвоённым кварцевым наконечником для одновременной работы с двумя маналиниями и тонкий серебряный стилус для нанесения временных меток на контуры.

Лампу подвинул ближе. Надел монокль.

Сеть маны проступила сквозь крылья мотылька: знакомая картина, которую я видел утром. Спутанные контуры, оборванные нити, замкнувшиеся петли. Жемчужина в серебряной оплётке едва мерцала, отдавая энергию в сеть, которая не могла её принять. Повреждений было больше, чем казалось при первом осмотре: минимум пять обрывов, три замыкания и несколько участков, где контуры истончились почти до невидимости.

Взял манощуп одного из тончайших калибров. Кварцевый наконечник коснулся первого контура, ближайшего к жемчужине.

Мана отозвалась, едва ощутимо. Поток шёл от жемчужины по контуру, упирался в обрыв и рассеивался. Манощуп зафиксировал точку обрыва: я ощутил её кончиками пальцев, лёгкое сопротивление, потом пустота.

Ощущение было знакомым, хотя я держал манощуп впервые: за шестьдесят лет работы с часовыми механизмами пальцы научились чувствовать места, где что-то идёт не так, задолго до того, как глаза это видят.

Поставил стилусом временную метку на обрыве. Серебряная точка засветилась бледно-голубым, отмечая место. Перешёл ко второму контуру. Третьему. Четвёртому. Манощупом прошёл каждый, от начала до конца, фиксируя повреждения.

Работа была кропотливой: контуров в мотыльке при тщательном рассмотрении оказалось восемнадцать, и каждый нужно было прощупать по всей длине. На некоторых участках они шли так близко друг к другу, что манощуп ловил отклик сразу от двух, и приходилось переключаться на более тонкий калибр, чтобы разделить сигнал.

На пятом контуре обнаружил замыкание: два канала спаялись, образовав петлю, в которой мана крутилась бессмысленно. Отложил манощуп, взял расшивочную иглу. Тонкую, третьего калибра. Подвёл к месту спайки, коснулся.

Микроконтур на игле, тот самый, о котором говорила Лавка в магазине Пироговых, при контакте с маной аккуратно разъединил каналы. Спайка разошлась. Два контура легли параллельно, и мана в петле замерла, потеряв направление. Игла сработала чисто, без повреждения соседних каналов.

Теперь нужно было зафиксировать оба контура. Стабилизирующий зажим лёг поперёк каналов, кварцевая нить натянулась и засветилась бледно-голубым. Мана в контурах замерла.

[Хорошо. Ты правильно выбрал калибр иглы. Более толстая повредила бы соседний контур.]

Кивнул, не отвечая вслух. Перешёл к следующему замыканию. Это оказалось сложнее: три канала сошлись в одной точке, и расшивать нужно было последовательно, сначала отделяя крайний от среднего, затем средний от внутреннего.

Два зажима, две иглы, десять минут сосредоточенной работы. Когда закончил, пальцы чуть дрожали, но не от усталости, а от напряжения, как бывает после особо тонкой операции. В прежней жизни так бывало после замены балансовой пружины, самой тонкой детали в часовом механизме.

Третье замыкание расшил за пять минут. Руки запомнили движение, и второй раз получилось увереннее.

Время исчезло. Лампа горела, мотылёк лежал на бархате, инструменты один за другим ложились в руку и возвращались в гнёзда. Мне очень не хватало этого.

Не конкретно мотылька или маны, а самого процесса: сидеть за столом, держать инструмент, чувствовать материал пальцами и знать, что каждое движение приближает к результату.

Обрывы требовали другого подхода. Оборванный контур нужно было спаять, и для этого существовал отжигатель: медное жало при активации запечатывало утечки, соединяя разорванные концы точечным импульсом маны. Теория была понятна из учебников Апостофина. Практика оказалась сложнее.

Первый обрыв я спаял с третьей попытки. Жало должно было коснуться обоих концов с минимальным промежутком по времени, а зазор между ними довольно большим — около миллиметра. Первые два раза жало ложилось чуть криво, и импульс уходил в стенку канала, не соединяя концов.

На третий раз руки нашли правильный угол, жало легло точно, и контур замкнулся. Мана потекла, ровно и без потерь. Ощущение было сродни тому, как в часах впервые тикает механизм после сборки: негромкий, правильный звук, означающий, что всё встало на место.

Второй обрыв спаял со второй попытки. Третий с первой. Четвёртый со второй. Пятый с первой. Пальцы слушались точнее с каждым следующим контуром, и не только пальцы: мана шла куда нужно без усилия, без того натужного сосредоточения, которое я помнил по тренировкам последних недель.

Между третьим и четвёртым обрывом я взял пинцет, чтобы поправить смещённую пластину на крыле, и заметил, что пинцет в руке ощущается иначе: мана к мотыльку, и я чувствовал каждую деталь, каждый шарнир, каждый зазор, почти не глядя. Работа руками делала то, чего не могли сделать часы медитации с закрытыми глазами: тело учило разум обращаться с маной, а не наоборот.

[Шестой обрыв уже сложнее. Контур проходит внутри каркаса тельца.]

Посмотрел. Контур уходил вглубь, под пластины тельца. Добраться отжигателем можно было только снизу, через щель между пластинами. Щель была шириной в десятую долю миллиметра, а разрыв и того меньше.

Поменял жало на самое тонкое, игольчатое. Отложил монокль, который не мог здесь показать нужно приближение, достал из коробочки монокуляр с шестикратным увеличением и тем же базовым функционалом, что у монокля — возможностью видеть потоки маны. Картинка смазалась и стала менее точной, ведь