Бег дней - Алексей Владимирович Спешнев

Он ждал часа возвращения, его томила ностальгия.

В эту пору в Тегеран был назначен полпредом Борис Захарович Шумяцкий, впоследствии председатель Совкино. Полпред добился того, что Хаджи-Мурата объявили в Персии и соседнем Афганистане и среди курдских племен вне закона.

Хаджи-Мурат проклял врагов, ожесточился, но не стал убивать купцов.

Шайка его становилась все малочисленней. Бандиты уходили через горы к басмачам, под зеленое знамя пророка; они звали с собой курбаши, но Хаджи-Мурат не хотел бороться против новой жизни.

И он все более дичал, тоскуя в одиночестве, среди беспощадных своих мюридов.

Он постарел. Волосы его поседели. Минуло почти десять лет. Однажды захваченный в плен купец, побывавший в Советской Туркмении, рассказал Хаджи-Мурату, что в Ашхабаде есть человек большой власти — председатель облисполкома. Несколько ночей Хаджи-Мурат обдумывал слова купца и наконец решился.

Он написал письмо председателю Ашхабадского облисполкома, в котором рассказал свою жизнь и просил разрешения вернуться на родину. Он вручил свое послание молодому и самому верному и отважному мюриду и сказал ему, куда и как надо ехать.

Мюрид засунул письмо в хурджин, перекинул хурджин через спину осла и двинулся тайными горными тропами на Гаудан. Спустился он в желтую долину Ашхабада, к границе песков, на вторые сутки и, пораженный чистым новым городом, целый день слонялся по улицам, ведя на поводу осла.

Мюрид явился в облисполком, к председателю, только к исходу дня. По игре случая директор Туркменкульта, поведавший мне эту историю, в то время и был председателем Ашхабадского облисполкома, верховной властью, как полагал Хаджи-Мурат, одичавший в персидских горах.

Мюрид передал председателю письмо и на словах объяснил, что курбаши тоскует, борода его поседела и он хочет вернуться. Председатель прочел письмо и стал звонить по телефону и советоваться. Потом ушел, оставив мюрида в пустом кабинете наедине с подпрыгивающим на столе вентилятором. В раскрытых дверях появился милиционер, но только на мгновение — поглядел, что делает мюрид, и исчез. Мюрид задремал.

Он очнулся, когда председатель сидел в своем кресле и опять говорил до телефону.

— Да, образованный человек, знает языки… Мое мнение? Пусть возвращается, если раскаяние его искренне. Дадим работу.

Председатель положил трубку и сказал мюриду:

— Передай Хаджи-Мурату — пусть возвращается.

Мюрид ответил:

— Курбаши требует охранную грамоту. Бумагу, которая даст ему жизнь и свободу.

— Откуда же я тебе возьму охранную грамоту? — рассмеялся председатель.

— Если не привезу бумагу, курбаши не вернется. — Молодой мюрид не мигая глядел на председателя.

— Ну ладно, — махнул рукой председатель, придвинул к себе громоздкую пишущую машинку с широкой канцелярской кареткой, вставил в нее лист с бланком облисполкома и застучал двумя пальцами по разболтанным клавишам.

Мюрид ждал, прикрыв угольные глаза под шелковистыми молодыми бровями.

Председатель подписал бумагу и протянул ее мюриду.

— Вот охранная грамота, которую требует курбаши.

Мюрид повертел в грязной руке бумагу и вернул председателю. Читать, видимо, мюрид не умел, но толк в делах знал.

— Печать надо.

— Ну, ты гляди! — окончательно развеселился председатель. — Где ж я возьму печать, когда рабочий день кончился?

— Надо печать, — повторил мюрид.

В дверях снова остановился милиционер, а позади него начальник административно-хозяйственного отдела, сокращенно АХО.

— АХО! — позвал председатель. — Твоя печать при тебе?

Начальник вынул из внутреннего кармана парусинового пиджака железную коробку с лиловой подушечкой и завернутую в красный лоскут печать.

— Всегда при мне.

— Давай сюда.

Председатель вдавил медный кружок с колечком в подушечку и приложил печать АХО к охранной грамоте, гарантирующей курбаши легальное возвращение на родину, свободу и жизнь.

Мюрид принял из рук председателя грамоту, дотронулся ладонью до переносицы и сердца и молча вышел.

На улице он сложил бумагу трубочкой, обвязал ковровой ниткой, засунул трубочку в хурджин, перекинул хурджин через спину осла и двинулся тайными тропами в Северную Персию, где его ожидал томимый ностальгией курбаши.

Прочтя грамоту, Хаджи-Мурат заплакал и сбрил седую бороду. Затем выслушал еще раз рассказ мюрида, роздал своим людям все свое имущество, оставил себе только несколько книг и словарей, совершил намаз, не веруя в бога, и простился с шайкой.

Молодой мюрид проводил курбаши до границы, и здесь Хаджи-Мурат предъявил охранную грамоту и сдал красноармейцам маузер, нож и кривую саблю. Печать АХО внушила командиру пограничников законные подозрения, и Хаджи-Мурата задержали. Однако еще до захода солнца истина была установлена, и курбаши доставили в Ашхабад, к председателю облисполкома, как он того требовал.

И Хаджи-Мурат стал консультантом Туркменкульта… и моим собеседником.

Продолжая задавать Хаджи-Мурату вопросы относительно английского оружия, коим он снабжал басмачей, я все более проникался ощущением драматического одиночества его существования. Не знаю, что он делал, оставаясь без свидетелей в своей выбеленной и пронизанной солнцем комнатке, — играл шнурком от пенсне в золоченой оправе, листал словари или обдумывал, как перерезать себе горло? Думаю, аккуратный старичок с седыми волосами на косой пробор понимал, что прощения заслужить не может, что оно лишь временная дань его знаниям и раскаянию.

Сюжет фильма «Друзья встречаются вновь» тогда еще представлялся в самых общих чертах. Всадники воевали в пустыне. Это была их юность. Прошли годы, в пустыню пришла вода, вырос город-сад. Вчерашний друг стал врагом. Жизнь и время переменили всадников, которые встретились вновь. Сюжет ностальгический, и он косвенно обязан размышлениям о Хаджи-Мурате. Разумеется, Даньяр из картины «Друзья встречаются вновь» ничем не похож на Хаджи-Мурата — ни судьбой, ни внешностью. Он фигуру более плоская. Объединяет их, может быть, только одно — одиночество среди новой жизни.

МИРАЖИ

Мы на раскопках новопарфянской Ниссы, воздвигнутой Александром Македонским на обратном пути из Индии, куда он, насколько помнится, не дошел. Нисса — холм, дворец и все строения засыпаны прахом времени. Экспедиция Академии наук роет неглубокие траншеи, на уровне капителей колонн. Нас привез сюда Давлат, молодой нарком просвещения. Он высок, у него маленькое красивое смуглое лицо и широкие прямые плечи. Он немногословен. О жизни и людях судит сдержанно, с доброй, застенчивой улыбкой, которая так неожиданно трогает уголки его сильных губ.

С нами на холме очаровательные дети, две маленькие девочки — дочери начальника гаража Туркментранса.

Я непринужденно с ними беседую, чувствую: ступни вязнут в песке, скользят вниз. Не придаю этому значения. И совершенно напрасно. Понимаю, что обрушиваюсь в траншею, однако продолжаю развлекать юных попутчиц. Наконец голова становится тяжелее ног, вижу над собой побелевшее от ужаса лицо нашего восемнадцатилетнего шофера-туркмена. Он вскрикивает, как птица, и теряет сознание, а я падаю в «тронный зал» Александра Македонского.

Мне удается счастливо