Скрытая перспектива - Роберт Капа

не прошла и десяти миль, зато зарылась дюймов на десять в грязь. Белье под формой, которую я не снимал все это время, одеревенело. Фотографии получались грустные и бессмысленные, как сама война, и не было никакого желания отправлять их в редакцию. За два дня до Рождества я решил, что с меня (и с 5-й армии) довольно. Я знал, что исход войны будет решаться не в Италии. Ходили слухи, что штаб Эйзенхауэра вернется в Лондон и что Черчилль не может более откладывать открытие второго фронта.

Я решил отправиться обратно в Неаполь, сменить белье и рвануть за войной в Лондон. Спустившись с гор, я отметился в штабе 45-й дивизии, распрощался и попросил отвезти меня на джипе в Неаполь.

* * *

Штаб дивизии состоял из ям, вырытых в грязи и накрытых тентами. В палатке 2-го отдела кипела работа. Все наблюдали, как два сержанта рисуют синие и красные квадратики на карте военных действий. Меня это совершенно не интересовало. Единственное, что мне было нужно, – это джип. Полковник подтащил меня к карте и объяснил, как войска с фланга обойдут Кассино и освободят дорогу на Рим. «Очень интересно», – сказал я и попросил выдать мне джип. Полковник обиделся и сказал, что я пожалею, если уеду. Я ответил, что я и так уже печален и жалок, а еще очень устал и давно не мылся.

Полковник понял, в чем дело. Он позвал капитана. Тот взглянул на меня, фыркнул и отвел в хозяйственную палатку. Он откинул полог, и взору моему предстали бесценные сокровища. Капитан выудил набор свежего исподнего, чистую форму, пару ботинок и бутылку шотландского виски. Потом пришел дневальный с тремя касками горячей воды. Меня помыли, побрили, одели и залили последние сомнения стаканом виски. Похоже, 45-я дивизия ужасно хотела, чтобы ее фотографии попали на страницы «Life».

Той же ночью меня отвезли в передовой штаб 180-го пехотного полка, и в 4 утра понеслось…

Ночная атака начинается не слишком зрелищно. Бойцы берут свое снаряжение и выходят, стараясь двигаться как можно тише. В темноте ни черта не видно, слышен только скрип ботинок идущего впереди тебя. С каждым шагом ноги становятся все тяжелее, от страха внутри все сжимается. Пот на лице смешивается с утренней росой, и ты начинаешь вспоминать все теплые и уютные комнаты, в которых когда-либо бывал.

Через несколько часов ты уже радуешься любому безопасному месту, даже самому неуютному. Появляется непреодолимое желание сесть, укрывшись за первой попавшейся скалой, и закурить. Но ты ведь не трус, а потому не останавливаешься у скалы и идешь дальше, хоть и знаешь, что потом будешь жалеть об этом.

Первый луч солнца – сигнал к началу операции. Наша артиллерия сразу же начинает обрабатывать позиции противника, приободряя нас и, возможно, даже нанося некоторый урон немцам. Но, к сожалению, немцы от них просыпаются. Их лейтенант, стоящий на вершине холма, берет бинокль и поднимает трубку полевой рации. Немецкая артиллерийская батарея попадает снарядом прямо в середину нашей колонны. А по сведениям 2-го отдела, в нашем секторе артиллерии вообще не должно быть.

Все бросаются в грязь и перестают мечтать о доме. Перестают гадать, где бы они сейчас были, если б не война. Рассеиваются последние сомнения в том, что впереди действительно немцы.

До вершины по-прежнему две тысячи ярдов, и оставаться на месте не менее опасно, чем идти вперед. Поэтому с каждым снарядом мы падаем в грязь, потом поднимаемся и, согнувшись, бежим вперед и вскоре снова бросаемся в грязь. Потом кто-нибудь кричит, зовет санитаров, и каждый уверен, что следующим закричит именно он.

Мы добираемся до последнего гребня, и вот она, вершина, всего в пятистах ярдах. Наша артиллерия изрядно их вспахала, и мы уверены, что ни один немец не имеет права оставаться живым под таким огнем. Мы встаем, чтобы ринуться к вершине, а немецкие солдаты, которых мы считали мертвыми, начинают строчить по нам из автоматов и минометов.

Теперь мы по-настоящему зарываемся в грязь и очень долго лежим, не имея ни малейшего желания подниматься. Командир взвода связывается со штабом батальона и просит возобновить артиллерийский огонь и прислать подкрепление. Тем временем немецкие минометы планомерно обрабатывают каждый квадратный ярд склона.

Лежу на животе, спрятав голову за большой камень, с боков меня защищают два лежащих рядом солдата. После каждого взрыва я приподнимаюсь и фотографирую распластавшихся солдат и тонкий, подрагивающий дымок, поднимающийся над воронкой. Потом снаряды начинают пролетать прямо надо мной, и я больше не высовываюсь. Взрыв в десяти ярдах, что-то ударяется об мою спину. Я слишком испуган, чтобы оборачиваться и смотреть: следующий снаряд может подобраться еще ближе. Я осторожно ощупываю спину рукой. Крови нет. Это просто большой кусок камня, его на меня отбросило взрывом. Сержанту, лежащему справа от меня, осколок разрезает руку. Достаточно серьезное ранение – теперь ему дадут Пурпурное сердце. Парень, лежащий слева, не шевелится. Он уже не увидит своих рождественских подарков. Снаряды начинают падать позади нас, я зажигаю две сигареты. Сержант глубоко затягивается и протягивает мне аптечку. Я перевязываю ему руку. Глядя на рану, он говорит: «К Новому году вернусь в строй».

К концу дня огонь стихает. Воспользовавшись этим, мы с сержантом поднимаемся с земли. Мой итог дня: дюжина довольно банальных фотографий, огромный синяк на спине, дрожащие колени. Немцы по-прежнему на холме. Я уверен, что нескоро еще соберусь пойти в атаку ради фотографий.

* * *

В Неаполе почти ничего не изменилось. Прошло три месяца с тех пор, как наши войска вошли в этот город. Он был заполнен военными полицейскими в белых шлемах, повсюду висели таблички «Вход воспрещен», водоснабжение восстановили. Napolitanos развернули оживленную торговлю вещами, украденными у нашей армии. Americanos они предлагали буквально все, от своих наручных часов до своих дочерей. Дамы активного поведения фланировали вверх-вниз по Виа Рома, основательно припудрив волосы. Везувий устраивал самое мощное представление за последние сто лет, извергая копоть и дым, которыми был покрыт весь город.

Билл Лэнг, который в тот момент заведовал одновременно двумя бюро – «Time» и «Life», – каким-то чудом смог арендовать квартиру на холме с ванной и горячей водой. Первый день после возвращения в Неаполь я провел, отмокая в этой ванне. Затем я отправил в редакцию все свои негативы, озаглавив их «Трудная война», и попросил своего начальника отправить меня в Лондон снимать операцию по освобождению Франции. Через две недели «Life» прислал телеграмму. В ней было сказано, что моя «Трудная война» пришлась очень к