Долгий путь к счастью - Ирина Чардымова

— Бедная моя девочка. — Качает головой Антонина Викторовна, а затем обнимает меня.

В её объятиях я начинаю не просто плакать, я начинаю рыдать. Сегодня я ещё имею на это право, а уже завтра я должна буду стать инкубатором, лишённым всяких чувств.

* * *

Глава 27

Карина

Я проплакала полночи, пытаясь понять, правильно ли я поступаю. С одной стороны на чаше весов был мой сын, жизнь которого висела на волоске, а с другой ребёнок, которого я должна буду выносить, родить, а потом отдать.

Да, генетически этот малыш будет мне чужой, но он будет жить во мне, я его буду чувствовать, он будет толкаться, дышать со мной.

Невольно вспоминаю, как вынашивала Ванечку и меня накрывает невероятное чувство нежности, перемешанное с болью.

Я вспоминаю моменты, как узнала, что беременна и до рождения моего сыночка. Вспоминаю ту радость, нежность, любовь к этому маленькому человечку, которого мне после рождения положили на грудь. Вспоминаю его тепло, его глазки, ручки, пальчики. Он был таким крохой, но в нём был весь мир, мой мир.

Я буду должна снова пережить все это, а потом малыша заберут, и я больше никогда его не увижу.

— Почему? — тихо шепчу я, размазывая по лицу слёзы. — Почему я? За что нам всё это? Почему?

Я не знаю, как я смогу всё это пережить, как смогу отдать этого ребёнка. Но я должна спасти сына, другого выбора у меня всё равно нет. Поэтому, так и не уснув, я рано утром собираюсь в центр репродуктологии, где меня уже ждал Соболев.

— Почему так долго?! — недовольно бурчит он, глядя на часы.

— Я пришла вовремя, даже раньше. — Отвечаю я на его необоснованные претензии в мой адрес.

— Что с тобой? — спрашивает он, заглядывая мне в глаза, которые из-за бессонной ночи и пролитых слёз всё ещё красные и опухшие.

— Всё нормально. — Сухо отвечаю я. — Вы прекрасно знаете моё отношение ко всему этому, но у меня нет другого выхода. Поэтому, Глеб Николаевич, давайте договоримся, я не лезу в душу к вам, вы не лезете ко мне. Лучше скажите, что я должна делать?

— Идём. — Он берёт меня за руку, от его прикосновений я вздрагиваю и резко убираю свою руку из его руки. — За мной иди. — Повторяет он и ведёт меня куда-то по длинному коридору элитной клиники. — Тебе сюда. — Сообщает он, когда мы останавливаемся около одного из кабинетов. — Тебя уже ждут.

Ничего ему, не ответив, я собираюсь войти внутрь, но Глеб останавливает меня, снова взяв за руку.

— Если тебе будет от этого легче, деньги уже на счёте клиники. И сейчас твоего сына готовят к пересадке. — Сообщает мне он.

— Спасибо. — Благодарю, его я и захожу в кабинет.

Там у меня берут кучу анализов, делают УЗИ и ещё разные манипуляции. А я стараюсь воспринимать всё это с безразличием, чтобы снова не было больно. Теперь я должна учиться отключать свои чувства, чтобы не сойти с ума. Я должна учиться жить по-другому.

Спустя где-то, часа три-четыре, меня отпускают. Выйдя из клиники, я обнаруживаю Соболева, стоящим около своей машины, припаркованной у входа.

— Поехали. — Командует он, открывая пассажирскую дверь.

— Куда? — устало спрашиваю я, уже порядком устав ото всего этого.

К тому же уже обед, а я так и не была в клинике у сына.

— К твоему сыну, ты же вроде хотела. — Спокойно отвечает он.

Услышав это, я тут же сажусь в машину. Глеб закрывает дверь, затем сам садится за руль. И уже буквально через полчаса привозит меня по нужному адресу.

Снова выходит из машины, подаёт мне руку, идёт за мной. Сейчас мне меньше всего хочется видеть этого человека рядом с собой. Возможно, он сейчас идёт за мной, чтобы уточнить какие-то нюансы у доктора, а хотя пусть делает что хочет.

Мы заходим в лифт, поднимаемся на нужный этаж, находим кабинет врача. Едва увидев нас, доктор сообщает нам, что для пересадки всё готово, и уже буквально часа через два начнётся операция.

— Я могу увидеть Ваню? — спрашиваю я.

— Вы же понимаете, что сейчас к нему нельзя. — Отвечает доктор.

— Да, я понимаю, но хотя бы издалека, через стекло. — Продолжаю просить я.

— Идёмте. — Отвечает доктор, затем выдаёт нам с Соболевым халаты, и ведёт за собой. Зачем Глеб идёт со мной, я не знаю. Видимо привык всё держать под контролем, вот и со мной везде теперь ходит.

— Вот, — доктор подводит меня к палате, где лежит мой сыночек. Он снова весь опутан проводами и датчиками, снова аппарат отмеряет его сердцебиение, издавая монотонной звук.

— Сыночек мой. — Шепчу я, проведя рукой по стеклу. — Любимый мой, родной, держись, слышишь, маленький мой, держись. — Шепчу я ему, словно он может меня услышать, но я пытаюсь докричаться до него сердцем.

Говорят, что между мамой и ребёнком есть нерушимая и очень сильная связь. Да что там говорят, я сама не раз убедилась в этом. Так вот сейчас при помощи этой связи я и хочу докричаться до своего сыночка. Чтобы он был сильным, чтобы знал, что я рядом, что он ни один. Хочу, чтобы он знал, как сильно я его люблю, что молюсь за него. Хочу, чтобы он почувствовал мою поддержку, чтобы взял мою силу, для того, чтобы выжить. Словами я тихо шепчу, а сердце идет на крик.

— Держись, солнышко, держись! Мама рядом! Я всегда буду рядом, только держись! — с трудом справляясь со слезами, шепчу я. — У нас все будет хорошо, только живи. Умоляю тебя, сыночек мой, живи.

— Карина Андреевна, нам пора. — Обращается ко мне доктор, слегка коснувшись моей руки.

— Спасите его, пожалуйста! — прошу я доктора. — Умоляю вас, спасите моего сына.

— Мы сделаем все, что от нас зависит. — Отвечает доктор. — Глеб Николаевич, уведите Карину Андреевну, пожалуйста. Мы начинаем.

— Пойдём, — Соболев берёт меня под руку и уводит. — Всё будет хорошо. — Успокаивает он меня. — Я разговаривал с доктором, он сказал, что у твоего сына очень хорошие шансы.

— Я не переживу если с ним что-то случится. — Я жалобно смотрю на Глеба, словно он может повлиять на исход операции.

— Всё будет хорошо, это очень хорошая клиника, и доктор тоже. — Снова повторяет он. — Тем более твой сын обязан выжить, особенно после того, что ты для него делаешь. — Отвечает он,