Мертвая деревня - Полина Иванова

— Ждана…

— Жданушка, идти нам надобно, коли успеть хотим! — вдруг звонко выпалила Аксинья, прерывая мои непрошенные слова.

Она выступила из-за моей спины и встала рядом с Жданой. Словно закрыла меня собой от колких слов и жесткого взгляда.

— Вгляните на небо, дурные. Солнце красным шаром за тучу закатилось. Значит, скоро матушка вьюга завьюжит. В этой снежной круговерти затеряетесь. И калитки не найдете, коли воротиться захотите.

— Но нам надо. Мне надо!

В голосе Аксиньи зазвучали тревога и настоящий ужас. Я подошла ближе и взяла ее за узкую ладонь. Тонкие пальчики подрагивали. И дрожь эта была не от холода.

— А тут не тебе решать, девка, — с почти искренним сожалением произнесла Злата. — Все мы там были. И ты будешь. Одним богам ведомо, чем согрешила ты так, что в Сэтморт попала. Мы свои грехи до сих пор не знаем. Никто, кроме той, что стоит за твоей спиной и притворяется человеком. Тварь навья она. Иначе давно бы боги уже прибрали душу ее.

— Так и твоя душа до сих пор по земле шатается, хотя тело вот-вот золой рассыплется. Значится, и ты тварь навья?

Слова Жданы звенят в морозной синеве и сосульками опадают под ноги. Поземка стелется все быстрее, превращая уже подтаявшие сугробы в снежные глыбы. И я понимаю, что Злата права. Не выпустит Касьян нас за порог, не отдаст своей законной добычи. И если мы со Жданой окоченевшими, но живыми вернемся туда, где все началось, то у Аксиньи не будет больше шанса на долго и счастливо.

— Возвращаемся.

Аксинья отшатывается от меня так, словно и правда видит вместо знакомого старческого лица и седых прядей навье создание. Губы ее изламывает горькая улыбка, а руки начинают теребить рукава, выдирая из красной защитной вышивки нить за нитью. Не помогла эта защита нам, не поможет и тебе, пташка. Не сегодня.

— Но ты обещала!

В ее глазах искрятся непролитые слезы, и Злата заливается смехом. Злым, громким, отчаянным. Мы все умеем так смеяться. Каждая, кто отдан был за деньги, скот, жизнь. Каждая, кем откупились. Сегодня Дарен не помеха, но и теперь боги на его стороне.

— Я держу обещания. У нас еще есть время.

Ждана безмолвно поддерживает меня, взяв за руку Аксинью и потянув ту к избе. А я снова чувствую себя чудовищем. Прав был Дарен: мало чем отличаемся мы друг от друга. Даже любя, я приношу людям только боль и страдания.

— Лови.

Мне под ноги летит та самая тушка, что окрасила подол Златы в алый цвет. Заяц. Снова заяц. Но сейчас при виде него ни мысли о еде не возникает. Только желчь поднимается по горлу, и запах крови кружит голову, туманя сознание. Смерть. Куда ни взгляни, вокруг одна только смерть. Ходит по пятам, хватает за волосы, тянет и тянет к себе, чтобы в последний миг отпустить.

Я молча поднимаюсь на крыльцо и с грохотом захлопываю дверь, успев бросить последний взгляд на Злату, которая так и стоит посреди заснеженной тропки. А рядом в сугробе вьюга медленно заметает окровавленную тушку.

* * *

Солнце ласково касается лица, золотит выбившиеся пряди. И счастливый смех проносится за озером, когда сильные руки хватают за талию и сбрасывают меня в чистые, прозрачные воды.

Не успеваю задержать дыхание, и пузырьки стайкой устремляются к поверхности. Мимо проплывают мелкие рыбешки. Сверху солнечный свет закрывает большая тень. И сладкий, медовый поцелуй снова наполняет меня живительным дыханием.

— Веточка моя рябиновая. — Снова поцелуй, от которого звезды в груди рассыпаются огненным заревом. — Счастье мое нечаянное. Нам возвращаться пора.

Отрываюсь от любимых губ и блаженно улыбаюсь, прижавшись к крепкой груди. От холодного воздуха мурашки бегут по плечам, мокрая рубаха противно липнет к телу, но душа поет. Она знает — стоит поднять голову, и я увижу васильковые глаза и волосы цвета ржи. И тогда захочется снова пить хмельные поцелуи, позволяя рукам касаться спины, груди, нырять под подол, вызывая мурашки, но уже не от холода.

Нельзя. Отец с рассветом собирался на охоту. Надо забрать волчонка. Хватит ему у деда нянькаться.

— И как я батюшке в виде таком покажусь?

Смеюсь, взмахивая мокрыми руками. Брызги летят во все стороны. Рыбешки пугливо бросаются врассыпную.

— А я за пригорком сухую рубаху и сарафан для тебя припрятал. И лукошко с земляникой лесной.

— А хлеб? Хлеб взял?

Теплый взгляд, от которого капельки воды мгновенно испаряются с кожи. Хитрая улыбка. Легкий поцелуй.

— А ты ради хлеба замуж за меня вышла?

— Ну не за васильковые глаза же?

И, выпалив явную ложь, броситься на берег, заливисто хохоча. А потом, переодевшись за пригорком, нырнуть в корзину и увидеть буханку свежего ароматного хлеба. Белого.

Когда звезды светлячками рассыпятся по небесному полотну, усесться на лавку у нагретой печки, убаюкивая в объятиях малыша с васильковыми глазами. Сквозь полуопущенные ресницы смотреть, как аккуратно Богдан прикрывает дверь, стараясь шумом не потревожить сына. И чувствовать, как щемит сердце от нежности…

Чтобы потом проснуться.

Говорят, что сны на Касьянову ночь сбываются.

Я обычно не вижу снов.

Но боги любят шутить. И шутки их жестоки.

Глава 17

Тогда

Я почти дошла до повитухи, когда живот скрутила резкая боль. Ноги подогнулись, и я упала лицом в белый, совсем недавно выпавший снег. Лицо обожгло холодом, но я едва ли это почувствовала. На снегу, прямо под ногами, расползалось красное пятно.

— Тише, тише, маленький, — шептала заледеневшими губами, стараясь заставить себя встать и пройти ещё немного, — погоди, потерпи маленько, мама не готова еще.

Цепляясь онемевшими пальцами за придорожные голые кусты, поднялась. Ноги запутались в мокром и буром от крови подоле, и я снова чуть не рухнула навзничь, но удержалась. Шажочек, ещё один…

До дома повитухи оставалось почти ничего, когда от очередного неловкого движения перехватило дыхание и я осела на землю. Голова кружилась, а перед глазами рябило. И белый слепящий снег словно насмехался надо мной, окрашиваясь в красный, как свадебное платье Жданы, цвет.

Кровь на снегу.

Стоило вдохнуть терпкий и вяжущий запах, как меня вывернуло прямо на эту белую, стремительно розовеющую перину. А потом я родила.

— Ну же, маленький… — прижимала я маленькое синее тельце к груди,