Иные миры. Средиземноморские уроки бегства от истории - Федерико Кампанья

В эту пьяную ночь празднеств Александр и его военачальники собрались посреди леса колонн в главном зале царского дворца вместе с придворными и женщинами из их свиты. На рассвете, когда алкогольное неистовство достигло апогея, одна афинянка призвала отмстить за честь греков. Сто лет назад, воскликнула она, персы сожгли Акрополь в Афинах, и вот теперь настал черед греков сжечь персидские монументы! Внезапно в руках у присутствующих замелькали факелы. Дворец был охвачен пламенем. Персы в ужасе смотрели на бушующий огонь, который пожирал всё: символы власти, произведения искусства, драгоценные предметы из ткани, слоновой кости и золота. Но самым трагичным было то, что в покоях дворца превратились в пепел священные зороастрийские писания, существовавшие в единственном экземпляре[92].

Александр сразу же пожалел об устроенном пожаре. К тому моменту он уже перенял персидские привычки, считал себя правителем Персидской империи и даже организовал царские похороны своему разгромленному предшественнику Дарию. Однако для персов он оставался «Александром проклятым» (Секандар гуджастак) – антитезой их собственному духу.

Казалось, на сей раз преступления Александра воспрепятствуют его возвращению в мир после смерти. Но не тут-то было. Для того чтобы вернуться в Персию, призраку Александра оставалось лишь дождаться того момента, когда исторические потрясения вновь поколеблют воображение народа этой страны. Ожидание это продолжалось более тысячелетия. Сначала к своему закату пришла эпоха эллинизма, затем – Парфянская и Сасанидская империи. К XI веку на территории Персии происходили катастрофические трансформации. Старая зороастрийская вера оказалась на грани исчезновения, а среди масс распространилось новое послание ислама. С севера наступали враждебные тюркские племена, и слабые правители Персии изо всех сил пытались сдерживать их.

Именно этот хрупкий момент Александр избрал для своего возвращения на сцену. Оно состоялось в стихах шедеврального эпоса – поэме «Шахнаме» («Книга царей») Абуль-Касема Фирдоуси, который воссоздал воедино прерванную нить персидской истории. В генеалогии полноправных царей Персии у Фирдоуси нашлось место и для Александра. Его невероятная биография выступала образцом для любого монарха, стремившегося создать единую страну на разоренной войной земле. В «Шахнаме» Александр изображен жизнеспособным союзом противоположностей: христианином, который следует наставлениям своего греческого учителя-язычника Аристотеля, почитает зороастризм и посещает Каабу в Мекке. Александр у Фирдоуси оказывается проницательным царем, которого больше интересует обретение мудрости, нежели завоевание новых территорий. Одному из своих противников он сообщает:

Владыка! С тобой не стремлюсь воевать,

В Иране свою не оставлю я рать.

Задумал с бойцами я свет обойти,

Все страны земные увидеть в пути.

Лишь мира ищу, дружелюбьем ведом[93].

Между тем столь возвышенные воззрения Александра объяснялись лишь тем, что в его жилах текла исконно персидская кровь. Грекам, которые считали его потомком македонского царя, и египтянам, желавшим видеть в нем сына фараона, Фирдоуси сообщал, что в действительности Секандар (Александр) был сокрытым сыном персидского царя Дараба. Отец отказался от его матери из-за того, что уста ее издавали дурной запах, и отправил обратно в родную Македонию, не зная, что та уже беременна от него. Вернувшись домой в Пеллу, она родила мальчика и назвала его Секандаром по имени травы, излечившей ее от зловонного дыхания. Под наставничеством Аристотеля Секандар превратился в могучего воина и мудрого царя. Тем временем в Персии его отец Дараб вырастил своим наследником надменного сына Дару (Дария), единокровного брата Александра. Для восстановления надлежащей иерархии первородства им предстоит сойтись на поле битвы. В сражении с Дарой Секандар одерживает победу – по сути, их конфликт оказывается гражданской войной между персидскими царями. Своему побежденному брату Секандар заявил: «Мы братья с тобой, не горько ли род выкорчевывать свой»[94]. Завоевать весь мир ему удалось лишь потому, что он был персидским монархом и исполнял высшее предназначение персидского народа.

Для признания в качестве легитимного правителя Александр должен был отказаться от той принципиальной инаковости, которой были отмечены как его земная жизнь, так и посмертное существование.

20

Но даже после этого искупления персидский Александр сохранял черты своей прежней демонической природы. Из лба его торчали два рога, которые он скрывал под короной, но в подходящий момент демонстрировал их, дабы устрашить своих противников. В повествованиях бродячих сказителей Секандар перестал быть «проклятым» и стал Зу-ль-Карнайном – «Двурогим».

Происхождение этих двух рогов имело благородную и даже сакральную природу. Кроме того, согласно исламской традиции, они сыграли определенную роль в утверждении мусульманской веры. При жизни пророка Мухаммада его соплеменники обращались к иудейским мудрецам с просьбой помочь им разобраться с тем, насколько истинны его проповеди. Тогда мудрецы посоветовали поинтересоваться у Мухаммада о человеке, который в своих странствиях достиг пределов Востока и Запада: если Мухаммад сможет об этом рассказать, то действительно является пророком. Когда его стали расспрашивать, он поведал историю Зу-ль-Карнайна – «Двурогого», героя, который шел вслед за Солнцем от своего смертного одра на Западе до колыбели на Востоке. Сей праведный монарх подчинил свою жизнь божественному закону, а также был доблестным воином, который заточил полчища Яджуджа и Маджуджа (Гога и Магога) за железной стеной, где они будут оставаться до скончания времен[95][96].

«Тот, у кого два рога», упоминается в 18-й суре Корана, и хотя его подлинное имя там не указано, комментаторы почти не сомневаются, что Зу-ль-Карнайн – это и есть Александр. Разумеется, реальный Александр жил задолго до откровений Мухаммада, но то же самое можно сказать и о древних иудейских пророках, которых почитали как первых вестников Аллаха. Александр не был арабом, но им не был и Адам, первый совершенный человек, а равно и миллионы мусульман за пределами арабского мира. В то же время – куда более отягчающее обстоятельство – Александр был убийцей, жестоким завоевателем и человеком, одержимым жаждой славы. Как же все эти качества, слишком далекие от всего святого, позволили ему войти в ряды героев ислама?

Ответ, конечно, заключается в том, что никогда не было одного-единственного Александра. Исторический Александр практически полностью исчез – особенно после своей смерти, – превратившись в персонажа бесконечных небылиц. Появление его новой инкарнации в качестве мусульманского героя состоялось без соизволения историков и одобрения религиозных правоведов – ее мастерски создал голос поэтов, причем не высокопоставленных придворных литераторов наподобие Фирдоуси, а анонимных певцов народной традиции.

В Персии в эпоху исламского Средневековья возникали различные версии истории Александра. Их письменный пересказ под названием