Последние дни Сталина - Джошуа Рубинштейн

расправе, обвинений в подрывной деятельности «пятой колонны», признания коллективной ответственности за преступления обвиняемых врачей. Окончательный вариант письма включал осуждение антисемитизма как «страшного пережитка прошлого», далее следовало, как и в предыдущей редакции, заверение в том, что «никакими ухищрениями врагам не удастся подорвать доверие еврейского народа к русскому народу, не удастся рассорить нас с великим русским народом». Наконец, единственной рекомендуемой мерой было издание специальной газеты «в целях правдивой информации о положении трудящихся евреев» для еврейских масс в СССР и за рубежом. Если учесть, что первоначальное письмо по-настоящему ужаснуло Эренбурга и многих других, это смягченное коллективное письмо в Правду оставляет отчетливое впечатление, что Сталин пересмотрел свой первоначальный план, каким бы он ни был. Ведь фактически Эренбург пытался убедить Сталина, что предложения, содержавшиеся в первоначальном варианте письма в Правду, могут разрушить западные коммунистические партии, и именно это прагматическое соображение, скорее всего, повлияло на окончательное решение диктатора.

Волна пропаганды не спадала весь февраль, и казалось, что «дело врачей» близится к какой-то ужасной развязке, финальному акту, призванному продемонстрировать всю предательскую сущность врачей и непоколебимую решимость советской власти покарать своих врагов — реальных или воображаемых. Что любопытно и нуждается в объяснении, так это то, что и в Правде, и в Известиях последние материалы с обвинениями врачей вышли 20 февраля. Это была статья о письмах поддержки, адресованных Лидии Тимашук. При жизни Сталина лишь он один мог своим приказом остановить общественную кампанию. А врачи так и не предстали перед судом, несмотря на обещание в первоначальном сообщении ТАСС, что следствие будет закончено в ближайшее время. Либо расследование «дела врачей» так и не было завершено, либо у Сталина появились сомнения в том, что его нужно продолжать. Главное, что в Правде так и не появилось никакого коллективного заявления от имени евреев. Что-то заставило Сталина передумать, или, как написал Солженицын, «велел ему Бог… выйти из ребер вон», что окончательно поставило крест на этих планах[189]. После того как Сталина хватил удар, власть очень скоро перешла в другие руки. А запущенная против евреев машина уничтожения — куда бы она ни двигалась — была полностью выключена. Иногда мечты тирана остаются всего лишь мечтами.

Смерть Сталина не положила конец многим неприятным событиям. Февраль сменился мартом, а антиеврейская кампания по инерции продолжалась. 6 марта, через день после смерти Сталина, вышел секретный указ, отменявший награждение Соломона Михоэлса орденом Ленина, как если бы какой-то бюрократ, сидя в своем опрятном кабинете, внезапно с опозданием вспомнил об этом награждении и решил исправить ошибку, прежде чем вышестоящее начальство заметит его недосмотр. Убитый в 1948-м и осужденный в 1953 году Михоэлс не мог покоиться с миром[190].

В Союзе писателей сразу же после объявления о «деле врачей» начали циркулировать сообщения о том, что слишком многие его члены неоправданно долго ничего не публикуют, что они превратились в «балласт» и что они стремятся получать материальную помощь для пребывания в комфортабельных домах отдыха. Члены, о которых шла речь, почти всегда оказывались евреями, вступившими в Союз писателей еще при его основании в 1934 году, когда секция пишущих на идише литераторов стала частью более широкого объединения. Под давлением Центрального комитета руководители Союза писателей провели тщательную ревизию членских списков и уже 23 марта пообещали партии и лично Хрущеву исключить из своих рядов «критиков-космополитов» и прочие нежелательные элементы[191].

На следующий же день Константин Симонов, бывший тогда главным редактором Литературной газеты (печатного органа Союза писателей), приступил к выполнению этого обещания. Направив в ЦК письмо от имени руководства Союза, он приложил к нему список еврейских писателей, которых необходимо было изгнать из рядов. Он назвал их «мертвым грузом»[192]. Подобный поступок был особенно постыден для Симонова. В июле 1944 года он приезжал в польский Люблин всего через несколько дней после освобождения Майданека — первого действовавшего концентрационного лагеря, освобожденного войсками союзников. Его статья в трех частях, опубликованная в газете Красная Звезда в августе, была самым первым рассказом о том, что стояло за нацистской индустрией смерти: Симонов показал, как десятки тысяч евреев со всех концов Европы свозились туда для последующего убийства в газовых камерах. А в январе 1953 года, в разгар сталинской антиеврейской истерии, клеветническая кампания затронула и самого Симонова, его обвиняли в том, что, будучи евреем, он скрывал свое происхождение в подрывных целях[193]. Симонов отверг слухи, но не преминул подтвердить свою преданность Сталину и режиму, участвуя в антисемитской травле.

Даже в первый день после объявления о смерти Сталина, когда его тело торжественно покоилось в гробу, Хрущеву пришла анонимная жалоба на то, что 95 процентов музыкантов, играющих в Колонном зале, — евреи, а их музыка «звучит неискренне». Свою кляузу автор продолжил комментарием, что само слово «еврей» вызывает «чувство отвращения и омерзения». К этому грязному письму, явно вдохновленному многомесячной пропагандой в советских средствах массовой информации, отнеслись со всей серьезностью. Пять дней спустя — на фоне драматических событий, последовавших за смертью Сталина, когда взгляды всего мира были обращены к Москве, — Хрущеву прислали утешительную новость, что евреи в оркестре составляют всего 35,7 процента, что в прошлый сезон в его состав было принято больше русских музыкантов, чем евреев, и что еще десять исполнителей скоро уйдут на пенсию — среди них двое русских и восемь евреев. К осени «оркестр пополнится (по конкурсу) новыми музыкантами коренной национальности»[194]. Сталин был мертв, но антисемитизм, который он насаждал в Кремле, пережил его.

4. Кремль движется дальше

Сталин умер, но созданный им режим устоял. Не было толп, свергающих его статуи или штурмующих стены Кремля. Никто не врывался в тюрьмы и трудовые лагеря. После десятилетий жесточайшего террора и безостановочной пропаганды население было парализовано страхом. Оно и не думало бунтовать. Со страниц Правды и с плакатов на улицах по-прежнему смотрели мрачные лица знакомых людей в сером. Они выжили и теперь были готовы вести страну дальше. Утверждая свои притязания на законную власть, они занимались еще и решением деликатной задачи — последними проводами Сталина.

Внимательное изучение страниц Правды дает представление о том, как они импровизировали. Когда появилось первое сообщение о болезни вождя, официальные бюллетени занимали первые страницы целиком, фотографий Сталина не было. Но 6 марта, вместе с новостью о его смерти, на первой полосе в широкой черной рамке появился живой героический образ Сталина. Одетый в маршальский мундир, с правой рукой, по-наполеоновски засунутой между пуговиц кителя,