Мы-Погодаевские - Михаил Константинович Зарубин

Случилось это в новогоднюю ночь.

Я после службы в армии учился на втором курсе сельхозинститута, жил на квартире у тетки, родной сестры моего отца. Дядя не возражал: живи, если хочется. Была у них единственная дочь. Люба, моя кузина. Симпатичная толстушка, немного избалованная. Так вот, держала она в своих руках эту пятерку. Описывать всех девушек не стану: для рассказа это не имеет большого значения, а вот о квартире расскажу. Небольшой одноэтажный домишко из старого дерева стоял на боковой улице неподалеку от главной. В нем-то, в этом домике, и происходили встречи праздников. А незадолго до описываемого случая Люба пригласила из общежития Калерию, одну из пятерки, жить у нее.

В Калерию я давно влюбился: так она была хороша и стройна! Серые глаза, опущенные длинными ресницами, выражали уверенность в своей неотразимой обаятельности; в походке, в движениях царственная величавость, в словах — значительность. По настроению могла удачно пошутить, внося в это элементы озорства.

Иногда на праздники пятерку удостаивали посещением два однокурсника, и тогда пятерка становилась семеркой. Я не в счет: подумаешь, сельхозник, коровам хвосты вертеть!

Валерик, милый, обаятельный, был женат, но приходил без жены. Пашка (так его звали девчата) холостяк, отличался военной выправкой: как-никак, бывший офицер, уволенный из кадров по болезни. Бледное лицо, тонкие бесцветные губы вызывали у меня, деревенского здоровяка, жалость и сострадание. Отличался он некоторой надменностью и чуточку высокомерием, впрочем, относящимся, пожалую, только ко мне.

Оба сокурсника довольно успешно изощрялись в остроумии, в розыгрышах и во всем таком, что могло поднимать их весомость.

Комплекс неполноценности преследовал меня с детства. Еще бы: жил в далеком северном краю, учился в сельской школе, и не было передо мной человека, у которого бы я мог поучиться, поднахвататься «манер высшего общества». Был тюхой!

Калерия! Калерочка!! Как я любил ее! Но не смел сказать ей об этом. Однажды, улучив момент, когда Люба благодушествовала, я поведал ей о своей любви к обаятельной Калерочке. Люба, естественно, предала мои слова Калерии, и я стал замечать в ее серых глазах ледяное презрение: не суй суконное рыло в калащный ряд! Так мне и надо…

Калерии нравился Пашка. Она при малейшей возможности заговаривала с ним заискивающе ласково; едва ли не просительно. Однажды, в ноябрьский празник, услышал я нечаянно:

— Слушай, Пашка, а ты некрасивый…

— Почему некрасивый? Я красивый…

— Если красивый, почему не женишься?

— Давай я тебе стихи почитаю.

— Я вся внимание!

Длинноногие девушки.

Совершенством маня,

Резво мчат мимо дедушки,

Значит, мимо меня.

Нежногрудые бестии,

Ваша прелесть пьянит,

В рай хочу с вами вместе и

В сексуальный зенит.

С молодыми задорными

Молодел бы я сам,

Но лишь каплями черными

Грусть течет по усам…

Да, на улице слякотно,

Нудный дождь моросит.

Мне обидно и какатно,

Старый я паразит!

— Нахал! — возмутилась Калерия. — Какой же ты старик?

— Старик, Калерочка, старик.

Калерия стояла на своем, тянула шутливо-капризно:

— Пятый год мы вместе, а ты так и не замечаешь меня или я не замечательная?

— Я не замечаю тебя потому, что ты замечательная. Но, увы! Ты слышыла что-нибудь про атомные испытания?

— Кое-что слышала. А что? Про радиацию? Положили нас лицом к эпицентру взрыва, велели накрыться белыми простынями…

Валерик, чтобы увести разговор от нежелательного направления, громко заявил, глядя в окно:

— А не пойти ли нам за Ушаковку в березовую рощу?

— Так ведь «нудный дождь моросит»! — усмехнулась Калерия.

— Меня цитируют, — произнес Пашка, задирая нос.

— Девчата, — воскликнул Валерик, — наш преподаватель современной русской литературы имел любимые выражения типа: «так сказать», «прочие прочие вещи», «межу прочим», «если угодно». Вот что я услышал на днях:

Недавно, товарищи смог я узнать

Из лекции, страстной и вещей,

Что жил Маяковский, он жил, так сказать,

И прочие-прочие вещи.

Что он, между прочим, писал и стихи.

Писал их легко и свободно,

Стихи эти были весьма неплохи,

Талантливы, если угодно…

Так лектор вещал, закосивши глаза,

Слова изрытая все хлеще,

Я слушал. Меня прошибала слеза

И прочие-прочие вещи…

Все дружно зааплодировали. Люба восторженно спросила:

— Ты сочинил?

— К сожалении., не я…

…Подошло время встречать Новый год. Девчата накрыли стол в зале. В углу сияла огнями елка, из комнаты Любы звучал бархатный баритон Александровича. Пашка и Валерик изощрялись в остроумии, сыпали анекдотами. В полночь пробка из бутылки шампанского устремилась к потолку, зазвучали тосты.

— Пашка, — мило улыбнулась Калерия, — какое у тебя самое заветное желание? Точнее, желанное хотение?

— У меня, — значительным тоном заявил Пашка, — самое хотенное желание — прийти в класс, где много много детей, и учить их разумному, доброму, вечному.

— Какой ты тоскливый, — приунывала Калерия. — ты останешься вечным холостяком.

— Это не помешает мне быть хорошим учителем, а вот ты, Калерочка-холерочка, разборчивая невеста, рискуешь остаться одна. Тебе двадцать два — возраст критический. Все твои подруги повыходили замуж… Или тоже собираешься стать хорошим учителем?

— Что же я могу поделать? Посоветуй.

— Думай.

Как я был благодарен Пашке за такие речи!

Калерия повесила свою красивую головку, закручинилась, но вдруг решительно встала, подняла рюмку с вином и, тожественно огладывая всех, заявила без улыбки:

— Рискну! Пойдем все на угол к Главной улице, и первый, кто выйдет из-за угла, будет моим мужем!

Раздались аплодисменты в сесть интересного розыгрыша. Калерия настояла на своем, заставила всех одеться, и мы дружно вывалили на улицу, пошли с шутками-прибаутками туда, где темнела громада четырехэтажного кирпичного дома.

Новогодняя ночь сняла блестками снежинок в свете уличных фонарей. Редкие парочки проходили мимо. Вот и угол. Я, как и все, не воспринимал Калерино заявление всерьез, но все же боялся невероятного: вдруг выйдет молодой, симпатичный юноша и прости-прощай, Калерочка! Мне очень хотелось, чтобы вышел дряхлый старик, инвалид на одной ноге, женатик, хулиган, ворюга, бич-бродяга…

Из-за угла вышел солдат, сразу видно, демобилизованный.

От дружного «ура!» свалился снег с тополя. Солдата окружили, ухватили за рукава, за хлястик шинели, за ремень. Он недоумевающее озирался, пытаясь сопротивляться, но шутки и улыбки успокоили его.

— Кто вы? За что? Что вы от меня хотите?

— Тебе нравится эта особа? — спросил Пашка.

— Ничего, — улыбнулся довольно солдат, — и что?

— А вот что: пойдем-ка с нами, выпьем, поговорим и в донышко поколотим. Все будет хорошо, не бойся.

— Я не боюсь, только все как-то неожиданно…

— Сердце мое укатилось