Беседы о литературе - Алексей Мельников

на мои ордена…»

Пришёл поэт со своим, отличным от других, поэтическим ритмом, особой мелодикой рифм, привнеся с собой щедрый багаж метафор и глубоких размышлений, облечённых, правда, в довольно изящные, казалось бы, невесомые поэтические конструкции, за внешней лёгкостью которых неизменно просматривался нежная грусть доброго мудреца, пытавшегося раскрыть самые простые и в тоже время самые главные человеческие секреты: жизни и смерти, добра и зла, войны и мира…

«Я медленно учился жить.

Ученье трудно мне давалось.

К тому же часто удавалось

урок на после отложить…»

Этот урок – уменье жить – Юрий Левитанский, действительно, будет постигать не прерываясь. И сдавать по нему экзамен. И сдаст его на отлично. Хотя и ценой собственной жизни – мужественно восстав против грозных внутренних сил, сеющих на родной земле войну. Войну, что не только уносит с этой земли людей, но и сжимает эту землю до размеров ничтожной песчинки.

«…И только когда на земле война –

маленькая она».

Он никогда не гордился своим военным прошлым. Героическим, кстати сказать, и орденоносным. Не носил ордена. Не прикалывал к пиджаку орденские колодки. Не утруждал себя хождением за полагающимися ветеранам на 9 мая тушёнкой и колбасой – считал это дело вполне унизительным. Хотя жил достаточно скромно. Негодовал, получив как-то в 90-ые годы 200-рублёвый перевод из собеса с пометкой «За оборону Москвы»: «Лучше бы какой значок дали…»

«Я не участвую в войне –

Она участвует во мне…»

«Неучастник» войны Юрий Левитанский станет участником самых раздумчивых и лирических поэтических строк, начертанных когда-либо выходцем из студёных подмосковных окопов 41-го года, простым пехотинцем-пулемётчиком, израненным юным бойцом. Человеком с лихвой хватанувшим военных горестей и печалей и познавшим чрез них верность позиции «невыбора» всего, что противоречит слову «жизнь»:

«Я, побывавший там, где вы не бывали,

я, повидавший то, чего вы не видали,

я, уже там стоявший одной ногою,

я говорю вам – жизнь всё равно прекрасна.

Да, говорю я, жизнь всё равно прекрасна,

даже когда трудна и когда опасна,

даже когда несносна, почти ужасна –

жизнь, говорю я, жизнь всё равно прекрасна…»

Николай Бессонов

В середине 90-х он был одной из достопримечательностей улице Кирова – одной из главных в Калуге. В суконном, темного цвета длинном пальто, кроличьей шапке, с карломарксовской круглой бородой старик практически ежедневно дежурил перед выставленным на тротуар деревянным ящиком с разложенными на нём одинаковыми книжками в твёрдом, грязновато-чёрном переплёте.

Прохожие подходили к нему редко. Видно опасаясь его несколько дремучего вида, пронзительно, достающего до самых печёнок взгляда  – когда с ехидной хитринкой, а когда и напитанного прокурорским обличеньем. Чувствовалось, что старик был особенный. Не такой, как все. Не торгаш. Не заискивал. Не навязывался. Не хватал за рукав. И тем больше пугал и озадачивал.

«Среди холмов

В тайге сибирской,

Вдали от шумных городов,

В глухой деревне Пойма-Тинской

Лет двадцать пять стоит дурдом.

Растёт, заборы расширяя,

Трудом больных строит дома.

А их везут. И нету края

Всем, кто тронулся ума…»

Как позже выяснилось, подобными, довольно нервными, со сбивчивым шагом, пропитанной щемящей тоской и болью стихами была переполнена книга, что лежала на деревянном ящике перед загадочным стариком. На обложке лаконично серебрились инициалы автора «Н.В.Бессонов». А под ними название – «ПОЭЗИЯ ПРОЗЫ».

Однажды я осмелился и подошёл к бородатому часовому в длинном пальто. Взял в руки шершавый томик. Старик оживился: «Почитайте». Я полистал. Серая дешевая бумага, размытые черно-былые редкие фото. Колонки стихов. А под каждым – дата и место сочинения: психбольница в посёлке Пойма-Тина (где это?), Томская тюрьма, Красноярский изолятор, КПЗ г.Балахна, Черное море – теплоход «Колхида», областная психбольница г.Куйбышев, исправительно-трудовая колония г.Товарково, Волгоградская КПЗ, Калужская психбольница «Бушмановыка», г.Дивногорск, г.Одесса, Смоленская тюрьма, «Матросская тишина» – камера №237, село Константиново – Рязанский край и т.д.

Я не хотел покупать – не люблю тюремный фольклор. Но бородатый старик мне чем-то приглянулся. Не помню, заплатил ли я что-то за томик стихов или нет. Кажется, на радости уличный поэт вручил мне его даром. Спросил, как зовут. Достал из кармана грубого пальто шариковую ручку и подписал: «Мельникову Алексею от автора. Н.Бессонов. 11.10.1997 г. г.Калуга». Больше книгу я не открывал. Она постепенно затерялась, пока я случайно не обнаружил её у себя в гараже. И ровно через 20 лет открыл вторично.

«Жизнь, тебя я люблю!

Не беда, что ко мне ты сурова:

Раз попал я в тюрьму,

А потом уже снова и снова…»

Одно лишь перестановкой слов из знаменитой песни Бернеса автор прочертил непересекающуюся с повседневностью параллель другого, неизвестного нам мира – гигантской тюремной галактики. Почти вселенной. Николай Бессонов обошёл её практически всю. Протрясся в зарешёченных вагонах, прошагал в тюремной робе, проплыл в затхлых каютах невольничьих ржавых корыт, промаялся на койках десятка психушек. И сохранил в себе силы признаваться жизни в любви. Даже такой невзаимной…

«Над Россией зарёй

Полыхает великая стройка.

За тюремной стеной

Та же плесень и та же помойка.

Жизнь, за будущий день

Моё сердце тревога сжимает –

Слишком длинную тень

В наше время заборы роняют».

Не помню, чтобы на родине кто-то сегодня вспоминал имя самобытного поэта Николая Бессонова, родившегося в 1929 году в Калужской Хлюстинской больнице. Бунтаря и правдолюбца, кадрового заключённого и пациента психушек, мастеровитого слесаря и фрезеровщика, необычного стихотворца или, как сам себя величал калужский певец неволи – «рифмача».

«Не иждевенцем прожил я,

Не поила меня даром

Ключевой водой Земля.

Служил на ней я кочегаром…»

Некая «закопчёность» поэтических строк Бессонова – повсеместна. Гарь и копоть жестокого, тюремного века легли на его страницы довольно жирным слоем и впитались в поэтический дар закоренелого жизнелюбца насовсем.

«Устало сердце. Мозг устал.

И чай не согревает тело.

Боль, как заостренный металл,

По рукоятку в душу села…»

Впрочем, нет-нет, да и вырывал Николая Бессонов свою тюремную лиру из-за колючей проволоки и писал этюды…

«Стаи журавлиные

В синеве летят.

По земле нежирные

Тени их скользят.

Сок перегоняя

К каждому листу,

Землю разгрызая,

Корни лезут в тьму.

Лес застыл стволами

В гордости скрипучей.

С запада стогами

Выползают тучи.

Лист щебечет, лижется,

Стонут глухари.

Буря к лесу движется

На восход зари».

Но это бело редко – передышки от больничных и тюремных палат. Большая часть стихов