Простые тексты: «Агу», «Холосё», «Подмосковные вечера» и другие - Александр Константинович Жолковский

Семен Михайлович Буденный,

Василь Семеныч Лановой.

Один рожден для жизни конной,

Другой – для жизни половой.

Это было и политически смело – маршал Буденный оставался на коне, продолжая входить в состав ЦК КПСС и получать высочайшие награды, и по-молодежному клёво – сексуальная революция как-никак пробивалась сквозь брусчатку.

На спектакль я не пошел, не помню почему, а стишок запомнил с первого раза, так что, когда я сейчас разыскал его в интернете, текст совпал слово в слово, до последней запятой.

Оказалось, что куплетец действительно прозвучал со сцены, удивив актеров и публику. Он был произнесен актером Николаем Гриценко (1912–1979), исполнителем одной из масочных ролей – Тартальи[114]. В фильме-спектакле (1971), основанном на постановке 1963 года, можно видеть, что Тарталье отведена особая квазирежиссерская роль, и более или менее ясно, в какой момент Гриценко мог произнести свою репризу: в начале спектакля он представляет одного за другим всех участников, и вторым, вслед за Юлией Борисовой – Турандот, идет Лановой – Калаф. Сам стишок в картине, снятой в эпоху застоя и все еще при жизни Буденного (1883–1973), естественно, отсутствует, но нечто шутейное там все-таки налицо: представив актера в качестве «Васи Ланового», Гриценко затем поправляется: «не просто „Вася“, а „Вася Высочество“»[115].

Сегодня со времени фильма-спектакля прошло еще полстолетия, и смотрится он скучновато (что вообще свойственно театру, заснятому на пленку). Пьеса с тех пор ставилась еще раз (1991), но вроде бы неудачно. В любом случае, для меня все это лишь мемуарно-культурный фон, а по-настоящему интригующим остается маленький стихотворный шедевр, недаром же запомнившийся раз и навсегда.

2

Для своей репризы Гриценко выбрал жанр эпиграммы – не обязательно сатирический, но претендующий на острую афористичность. Беглый обзор мотивов, родственных примененным в этом «экспромте», поможет нам разобраться в его выразительных особенностях[116].

Вообще говоря, эпиграмма может сводиться к одинарному портрету – как пушкинская на М. С. Воронцова (1824):

Полу-милорд, полу-купец,

Полу-мудрец, полу-невежда,

Полу-подлец, но есть надежда,

Что будет полным наконец.

Но чаще для наглядной иллюстрации тех качеств, в терминах которых описывается/осмеивается (анти)герой эпиграммы (в случае Воронцова это «аристократизм», «ум», «нравственный облик»), привлекаются соответствующие эталонные фигуры. Так, в пушкинской эпиграмме на Ф. В. Булгарина его «национальная принадлежность» персонифицируется Костюшко и Мицкевичем (великими ляхами), а «доносительство» – Видоком (агентом французской полиции).

Не то беда, что ты поляк:

Костюшко лях, Мицкевич лях!

Пожалуй, будь себе татарин, —

И тут не вижу я стыда;

Будь жид – и это не беда;

Беда, что ты Видок Фиглярин.

Сопоставления с эталонными персонажами могут быть как лестными, так и обидными для героя. Ср.:

Слышу умолкнувший звук божественной эллинской речи;

Старца великого тень чую смущенной душой.

(А. С. Пушкин. «На перевод „Илиады“»; 1830–1832)

Крив был Гнедич поэт, преложитель слепого Гомера,

Боком одним с образцом схож и его перевод.

(А. С. Пушкин. «К переводу „Илиады“»; 1830, при жизни автора не печаталось)

Обе пушкинские эпиграммы на Н. И. Гнедича соотносят переводчика «Илиады» с ее автором, но в первой, хвалебной, звук божественной эллинской речи слышится и узнается в переводе, а во второй, ядовитой, перевод оказывается схож с оригиналом лишь боком одним – как кривой Гнедич со слепым Гомером[117]. Пара «классик-автор/горе-переводчик» – один из распространенных типов эпиграмматического двойного портрета, наряду с парами «врач/пациент», «скряга/должники», «красавица/поклонники» и др. Тема «перевода» особенно близка эпиграмматистам – ввиду ее метатекстуальности, и в юмористический фокус часто попадают те или иные собственно языковые аспекты ситуации.

Программную формулировку – в типичном для эпиграмм ироническом повороте, когда недостаток выдается за достоинство, – находим у В. И. Майкова (1770?):

Коль сила велика российского язы́ка!

Петров лишь захотел – Вергилий стал заика.

Неуклюжесть перевода превращается в дефект речи – русской! – у переведенного классика, так что литературный изъян становится и телесным.

Нечто подобное мы видели в эпиграмме на Гнедича, чья одноглазость – иронически не дотягивающая до полной слепоты Гомера – сказывается на адекватности его перевода.

А в эпиграмме Д. Д. Минаева «Аналогия стихотворца» (1865):

«Я – новый Байрон!» – так кругом

Ты о себе провозглашаешь.

Согласен в том:

Поэт Британии был хром,

А ты – в стихах своих хромаешь, —

на качество стихов осмеиваемого адресата проецируется хромота великого поэта, правда, не переводимого им, а просто принимаемого за образец (если не навязанного в качестве такового эпиграмматистом).

Еще один типовой метасловесный ход – обращение против переводчика или подражателя каких-то словесных признаков текста, например названия. Ср.:

Комический давнишний проповедник

«Наследников» недавно написал

И очевидно доказал,

Что он Мольеров не наследник.

(А. И. Писарев. На М. Н. Загоскина; 1822)

Иногда издевка обостряется обыгрыванием имен собственных, ср.:

Бессмертный Пушкин наш изобразил «Бориса»;

Теперь «Бориса» вновь представил граф Толстой…

Мы ограничимся пословицей одной:

«С богатым не тянись, а с сильным не борися!»

(П. А. Каратыгин. <На А. К. Толстого>; 1870)

Следующий шаг – придирка к имени/фамилии осмеиваемого персонажа или того эталонного мастера, с которым он сравнивается. Ср.:

Он тоже граф и даже Алексей,

Но отличить покойника нетрудно:

Тот был умен и пел как соловей,

А этот лишь сверчит и мыслит скудно.

(А. С. Рославлев. Алексей Николаевич Толстой; 1912)

Какие ни выкидывай курбеты,

А все-таки, друг милый, не Курбе ты.

(Д. Д. Минаев. Н. Н. Ге; 1880)[118]

Он прежде мирный был казак;

Теперь он попечитель дикий;

Филиппов сын – положим, так,

А всё не Александр Великий.

(Ф. И. Тютчев. <На Г. И. Филиппсона>; 1861)

Самой, может быть, знаменитой в этом роде эпиграммой является четверостишие, иногда приписывавшееся Пушкину:

Все говорят: он Вальтер-Скотт,

Но я, поэт, не лицемерю:

Согласен я, он просто скот,

Но что он Вальтер-Скотт – не верю.

(Неизв. авт. <На Ф. В. Булгарина>; 1830–1831)

Комментаторы корректно отмечают неизвестность автора – случай вообще не редкий в полуфольклорном жанре эпиграммы, поскольку одна и та же