После развода. Право на тебя - Натали Нил

Руслан склонился надо мной, осматривает повязку. Его пальцы уверенные, точные — руки хирурга.

— И как, док? Жить буду? — говорю хриплым голосом. Грудь ещё побаливает, особенно когда глубоко дышу.

Он долго ломался. Но, как говорится, всех можно купить.

Руслан не отвечает, молчит. Лицо непроницаемое, но я вижу — ему неуютно. Он здесь не по своей воле. Точнее, по своей, но явно не в восторге от ситуации.

Он снимает старую повязку. Я морщусь — кожа вокруг шва чувствительная, каждое движение отдаётся тупой болью. Руслан осматривает рану, обрабатывает антисептиком. Прохладная жидкость неприятно щиплет.

— Жить будете. Заживает нормально, — говорит профессионально. — Но это не значит, что вы здоровы. Ещё неделю постельный режим с походами по дому. Не по ступенькам. И никаких нагрузок.

Ловко накладывает новую повязку. Потом переходит к капельнице. Готовит систему, проверяет, заправляет, устанавливает у изголовья кровати и ювелирно протыкает вену. Всё с покерфейсом.

— Что, док, неприятно тебе быть нанятым персоналом? — усмехаюсь. — Или переживаешь, что Марта узнает?

Руслан, наконец, поднимает взгляд. Карие глаза холодные.

— Я здесь лишь для того, чтобы мой и её труды не пропали даром, — отрезает ровным голосом. — Вы выписались слишком рано. Могут быть осложнения: пневмония, кровотечение… сепсис, в конце концов.

— Не волнуйся, — говорю я тихо. — Марте не скажу. Даю слово.

Руслан кивает, не глядя на меня. Проверяет капельницу ещё раз.

— Через два часа закончится. Позвоните, если появятся какие-либо симптомы: температура, усиление боли, одышка. Сразу звоните.

— Хорошо.

Он собирает свои вещи, выбрасывает в мусорку перчатки, коротко прощается, и я остаюсь один. Тянусь к телефону на тумбочке. Набираю Рустама.

— Брат, я занят, — отвечает он после второго гудка.

После моего ранения он остался один на хозяйстве. Но меня это мало колышет.

— Я жду тебя. Приезжай. Надо поговорить.

— Часа через три. Не раньше.

Отбиваю звонок, кладу трубку на место и закрываю глаза. И сразу всплывает её лицо. Марта. Глаза, полные ненависти. Голос, звенящий от ярости: "Снова прокляла бы твою семью…"

Кулаки сами сжимаются до боли.

Куда делась моя нежная, ранимая девочка? Та, что смеялась от счастья, когда я дарил ей цветы. Та, что засыпала у меня на плече в самолёте? Что шептала по ночам: "Люблю тебя, Эльдар. Так сильно люблю..."?

Куда она делась?

Её слова звучат в голове, как эхо: "Поговори с отцом." Что это значит? Почему я должен говорить с ним? До этого нашего разговора всё было просто и ясно, но сейчас… я не уверен.

Пока едет Рустам, ухожу воспоминаниями туда, где мы закончили…

Пожар. Отель. Дым, огонь, крики. Когда мы приехали с Тимуром, огонь охватил уже три этажа главного корпуса нашего элитного комплекса. Я кого-то тащил, задыхался, дым выедал глаза, забивал лёгкие. Помню, как рухнул, не дойдя до двери какой-то жалкий шаг. А потом — темнота.

Когда очнулся после трёх дней комы, мир был какой-то неправильный. Размытый. Пустой.

Вердикт врачей: отравление угарным газом третьей степени с поражением неврологических и когнитивных функций.

Да-а… Провалы в памяти, эмоциональная пустота, проблемы с концентрацией, изводящие головные боли, от которых мушки в глазах, жуткая бессонница и постоянная нехватка воздуха. Ты дышишь, но задыхаешься. Врагу не пожелаешь.

И каждый день я ждал жену. Я не понимал, почему она не приходит? Но Марты не было.

Я просил её привести. Спрашивал, где она. Почему её нет. Мать говорила: «Что ты хочешь? Девочка молодая. Переживать устала.» И позвонить я не мог! Телефон потерял в пожаре. Он сгорел вместе с половиной комплекса.

А потом пришёл отец. Закрыл дверь и сел рядом.

— Сын, — сказал тяжело. — Мне нужно тебе кое-что показать.

Он достал телефон. Показал фотографию. Заявление на развод. Почерк Марты. Её подпись.

— Она сама написала, — сказал отец. — Не захотела ждать, пока ты очнёшься. Испугалась.

Я не поверил ни одному слову. Не мог поверить.

— Хочешь видео? — спросил отец. — Вот. Смотри.

Марта сидит за столом на нашей кухне. Пишет. Лицо спокойное. Равнодушное.

А потом — аэропорт.

Марта кричит с перекошенным от ярости лицом. Проклинает нас. Всю семью. Кричит, что ненавидит.

— Видишь? — сказал отец. — Не наша она, сын. Не смогла. Не захотела. Она никогда не стала бы частью нашей культуры, частью семьи. Отпусти её. Пусть живёт своей жизнью. А ты — своей.

Трудно вспоминать, что я чувствовал. Много чего. Но главной была ярость. Хотелось добраться до Марты и, чтобы она мне в лицо сказала, за что она меня так ненавидит?

Отец поставил охрану у палаты. После поджога боялся, что и за мной могут прийти. На тот момент именно я был слабым звеном семьи.

Я, как дурак, попытался сбежать. Хотел улететь к ней. Встряхнуть как следует. Спросить: так ты меня любила? Так себя жена ведёт?

Охрана не выпустила. Позвонили отцу. Родители примчались через полчаса.

Мать хватала меня за руки.

— Сын, не делай глупостей! Прошу тебя! Она ушла. Отпусти!

И прямо в моей палате, на моих глазах у неё случился инфаркт. Потом уже Рустам орал на меня: — Посмотри, что ты наделал! Всё из-за твоей шлюхи!

Он мой старший брат, но я ударил его. Впервые в жизни. И получил ответ. Такой, что снова оказался на больничной койке ещё на несколько дней.

А потом мама, лёжа с трубками в носу, тяжело выдыхала:

— Сын, не трогай её. Она уехала. Туда ей и дорога. Значит, не твоя.

Я молчал, сжимая челюсти до боли.

— Поклянись, — шептала мама. — Поклянись на моём смертном одре, что не поедешь за ней, за этой неблагодарной девкой. За этой предательницей. Живи своей жизнью, сынок.

Что мне оставалось? Я поклялся. Я, правда, верил, что мать умирает… но она выкарабкалась, долго восстанавливалась. А два года назад её не стало.

Я сдержал слово и отпустил Марту. Раз ей так хотелось сбежать от меня. Только в груди постоянно ныла боль. Я привык с нею жить, сроднился. Через год отец заговорил о свадьбе. Мне было наплевать. Я отлюбил своё. Очень старался не обижать жену, но для меня она была чужачкой, что заняла место Марты. И я ушёл в работу. Я пахал, как проклятый.