Религиозное и светское. Постсекулярноcть и драматика модерна - Александр Иванович Кырлежев

Предложенная схематическая картина указывает на то, что в пространстве домодерной религиозной (христианской) культуры разные ее конститутивные элементы по-разному «насыщены» религиозными и светскими содержаниями и представляют собой разные соотношения/конфигурации того и другого. Религиозный полюс определяет всё (в смысле общей мировоззренческой рамки), но не определяет того, что определяется прежде всего принципиально светскими (в нашем понимании) императивами жизни/выживания. В то же время в срединной зоне религиозное и светское так переплетаются, что их невозможно отделить друг от друга: такое аналитическое отделение — это взгляд из модерной ситуации, то есть секулярной пост-христианской.

Что мы видим при переходе к новой парадигме секулярного модерна?

Меняется содержание религиозного полюса и, как следствие, конфигурация в срединной зоне культуры: элементы этой зоны секуляризируются, то есть утрачивают собственно религиозную составляющую. Все здесь становится «чисто светским»: властные отношения (политика и государство), экономические отношения (производство и рынок), а также сфера знания и обучения (современная наука и современная школа). Эта перемена связана с изменением содержания религиозного полюса. Но при этом нельзя забывать, что мы говорим о срединной зоне, то есть о том «отрезке» на виртуальной шкале по линии религиозное/светское, который граничит с другими «отрезками»: с религиозно насыщенным (в модерне — квазирелигиозным секулярным) и с насыщенным тем «вечным светским», которое не претерпевает при переходе к секулярному модерну никакой принципиальной трансформации.

Это значит, что секуляризированные элементы культуры в ее срединной зоне, будучи иначе идеологически нагружены, продолжают сохранять ту свою составляющую, которая восходит к светскому полюсу, или к «вечному светскому». Это значит, что с теологической точки зрения, даже если акцентируется непреходящая общекультурная значимость собственно религиозного, невозможно отрицать «собственную правду» этой светской составляющей, теологически фундированной и в домодерной (досекулярной) религиозной культуре. Религиозная заповедь «обладания землей» не может быть отменена в секуляризированном мире модерна — просто на том основании, что религиозный полюс культуры поменялся на квазирелигиозный. Иными словами, «секуляризацию» (и ее продукты) нужно теоретически рассечь надвое: секуляристское форматирование и интерпретацию, то есть то, что идет от нового квазирелигиозного полюса, отделить от продолжающейся работы «человека и людей» со светским полюсом, который остается неизменным при всех исторических трансформациях.

Что дает такое рассечение? Оно позволяет избежать двух крайностей — или двух ловушек для теологического сознания.

(1) Во-первых, избежать «демонизации секуляризации». Очевидно, что исторический переход от религиозной культуры Христианского мира к светской культуре модерна был для христианского теологического сознания весьма травматичен: разрушился многовековой старый мир, а новый оказался в той или иной степени и по-разному враждебным. В этом новом мире религия не была полностью отвергнута, но она была радикально переосмыслена и социально инструментализирована. Приватизация религии лишила ее той общественной значимости, на которую она претендовала, опираясь на прошлый исторический опыт. Отсюда интерпретация секуляризации как социальной апостасии, что исключает теологическое оправдание какой-либо секулярности в условиях модерна.

В данном случае игнорируется теологическое понимание той светской прагматики, которая была совершенно законной в религиозной культуре прошлого, поскольку была вписана в арочное религиозное мировоззрение. Другими словами, игнорируется изначально данная «человеку и людям» библейская заповедь «обладания землей», то есть властвования над природным миром, дарованным Богом Творцом.

(2) Во-вторых, это позволяет избежать другой крайности — идеи «безрелигиозного христианства», которая была «популярна» на пике секуляризации в середине XX века. Логика здесь была такая: если культура стала принципиально — и потому тотально — светской, значит, в ней уже практически неразличимо воздействие «вечного светского» как полюса, ибо через удвоение светского разрушена сама ее полюсная структура; в этой ситуации религия оказывается полностью исключенной из социокультурного пространства, но таким образом снимается и «травма секуляризации»: собственно религиозное — принципиально приватно, и оно может выходить в общекультурное поле только в светском обличье.

В данном случае игнорируется социокультурное измерение религиозного-2, то есть некритически принимается модерное секулярное понимание «религии» (как частного мировоззрения, специфической психологии и индивидуально-групповой субкультурной практики), что, в свою очередь, приводит к игнорированию религиозного как перспективы, горизонта, ориентации в мире через принятие определенных предельных смыслов бытия мира и человека.

Две эти крайние позиции — секуляризация как социальная апостасия и, наоборот, секуляризация как выявление нерелигиозного качества христианства[195] — представляют собой абсолютизацию либо собственно религиозного, либо светского (модерного секулярного). В первом случае «религия» выступает как «законодатель всего», а во втором таким «законодателем всего» выступает «светское»: это зеркальные позиции, которые, как следствие, являются антагонистическими. Я же, в свою очередь, предложил иную позицию: представление о полюсности культуры и, как следствие, о диффузности и религиозного, и светского как ее полюсов. И именно такой ракурс позволяет рассекать секуляризацию и ее продукты.

С теологической точки зрения возможно — отсекая секуляристские предельные смыслы бытия мира и человека и соответствующие интерпретации элементов культуры, то есть диффузное действие модерного квазирелигиозного полюса, — выявлять и различать столь же диффузное действие светского полюса («вечного светского»). Это значит — видеть прагматику «обладания землей» не только в старой культуре Христианского мира, но и в секулярной культуре Нового времени.

Другими словами, модерная секуляризация — это секуляризация религиозного полюса культуры. Конечно, можно сказать, что квазирелигиозный секуляристский полюс стремится секуляризировать и «вечное светское», лишить его полюсной силы и соответствующего сопротивления, то есть полностью его идеологизировать. Однако в нашей концепции это невозможно по определению.

(Об этом парадоксальным образом свидетельствует тот факт, что и в модерной секулярной культуре сохраняется присутствие собственно религиозного (религиозное-2), которое также задает предельные смыслы (хотя бы и в частной (приватной) сфере, в субкультуре или в локальных социумах), так что иной религиозный полюс (религиозное-1) как бы мерцает и по-разному заявляет о своей потенциальности, то есть о том, что со светским полюсом можно работать и по-другому, а значит, и постулирует светское как полюс…)

Возьмем конкретные примеры — прежде всего наиболее проблематичные для теологической интерпретации.

Как было отмечено выше, две сферы, или два сектора, модерной секулярной культуры наиболее антагонистичны по отношению к собственно религиозному и потому, так сказать, наиболее квазирелигиозны (в своей зеркальности по отношению к старой религии): наука и политика. Вытеснение религии из этих сфер, то есть их секуляризация, — это фундаментальный принцип модерного секулярного общества. Знание и власть заключены в «имманентную рамку», они соотнесены только с самодостаточной природой — физического мира и социального мира. Это входит в противоречие с собственно религиозной «трансцендентной рамкой», предполагающей не закрытый, а открытый мир, в котором «человек и люди» могут, как сказал бы Бердяев, обретать духовный опыт