Жемчужины детства - Вера Гиссинг

Стоило мохнатому созданию взглянуть на меня голодными грустными глазами, как я немедленно решала, что котик потерялся или не нужен своим хозяевам, и тащила его домой. Мои родители держали винокурню, и теплый чердак над кладовой всегда был набит мягким сеном для нашего жеребчика Вани: идеальная постелька для моих маленьких подопечных. Кто-то из них оставался со мной, другие незаметно прокрадывались к своим прежним хозяевам. Местные хорошо знали мою привычку забирать котов, и всякий потерявший своего подопечного сперва справлялся у меня и только потом продолжал поиски. Время от времени отец расчищал сеновал и оставлял лишь одного кота, принадлежавшего мне по праву. Я плакала, дулась, встречала отца ледяным молчанием, но вскоре успокаивалась и заново начинала собирать свою коллекцию.

Лошадей я тоже любила. Ничто не могло сравниться с той радостью, которую приносило катание верхом на Ване без седла. Мы ехали на речку, я брала мыло и щетку и хорошенько чистила его, а потом скакала на нем обратно, и его вздымающаяся колючая мокрая шерстка щекотала мне ноги. Мои карманы вечно оттопыривались от кусков сахара, которые я припасала для своих четвероногих друзей, но, к счастью, я не приводила домой чужих загулявших лошадей, как приводила котов.

Ванина мокрая шерстка напоминала мне дедушкину бороду, безукоризненно ухоженную, но очень колючую. Когда я целовала деда, приходилось сдерживать смех, так как мне было очень щекотно. Дед был очень импозантным мужчиной, суровым, величавым, с пронизывающим взглядом, но добрый душой. Он был дельцом, но превосходно играл на пианино и занимался политикой – поразительное сочетание! Однако выше всего ставил семью и главным событием недели считал встречу с сыном, дочерьми и внуками, которых собирал у себя по воскресеньям. Обеденный стол в его большой просторной пражской квартире раздвигался до любой длины, вмещая всю семью.

На этих встречах почти всегда присутствовали наши кузены Гонза и Томми – сыновья Густава, маминого родного брата. Они были примерно одного возраста со мной и Евой и жили в Праге по соседству с бабушкой и дедушкой. Дядя Густав работал адвокатом и был очень умен, тетя Марти запомнилась мне как нежная брюнетка, женщина исключительной красоты. А мальчики унаследовали материнскую привлекательность и отцовский ум. Хотя они были серьезны и послушны, мы весело проводили время.

Я завидовала городским кузенам, таким собранным, обходительным и хорошо одетым. Дорогие костюмы они носили совершенно естественно. Мое же лучшее воскресное платье причиняло мне огромные муки, и приходилось собирать в кулак всю силу воли, чтобы не ерзать, не перебивать старших и не ронять еду на колени.

Бабушка всегда сидела в дальнем конце стола: высокая, прямая, красивая, она смотрела на нас невидящими глазами. Трагическая случайность лишила ее зрения, когда ей было двадцать лет. Но она никогда не жаловалась на судьбу и не озлобилась, не натыкалась на углы и была полностью самостоятельной, так что порой мы забывали про ее серьезное увечье. Когда мы оставались наедине, у меня возникало странное ощущение, будто бабушка способна заглянуть мне в душу.

Зато для моей сестры Евы воскресные семейные сборища не представляли никакой проблемы. Она была старше меня на четыре с половиной года. Взрослая и умная не по годам, серьезная и прилежная, она бесконечно раздражалась от моей непоседливости и взбалмошности и изо всех сил старалась изменить и «улучшить» меня, распоряжаясь мной при всяком удобном случае. Но мы не уступали друг другу в упрямстве, поэтому ее попытки меня перевоспитать терпели полную неудачу. Хотя в раннем детстве мы не слишком хорошо ладили и я завидовала ее красивым правильным чертам и темным волосам, старшинству и привилегиям, которые она имела в силу возраста, она оказалась лучшей в мире сестрой, когда мне по-настоящему понадобилась ее поддержка.

Еву с отцом связывали особенно близкие отношения. Они часто подолгу гуляли, увлеченно беседуя. Отец любил нас обеих, но я была еще маленькой, к тому же непослушной, а Ева достаточно взрослой, и он воспринимал ее как друга. Обыкновенно отец был добродушен и смешлив, но быстро вспыхивал, и эти вспышки нередко провоцировала именно я. Он ненавидел формальности и сборища родственников, и я догадываюсь, что воскресные обеды у деда претили ему так же, как и мне. Даже такой маленький ребенок, как я, не мог не заметить его частого отсутствия за длинным семейным столом. Вместе с тем отец любил моих бабушку и дедушку, и те его тоже обожали. Его природное обаяние и дружелюбие и несколько хулиганская привлекательность открывали перед ним все двери и сердца. Он пользовался равной популярностью как среди друзей по бизнесу и профессии, так и у местных деревенских жителей. В субботу утром он всегда был дома, готовый принять и выслушать любого, кто нуждался в совете и участии. Местным из таверны не нужно было уговаривать его сыграть партейку в карты или шахматы.

Впрочем, я не завидовала особенной близости Евы с отцом, потому что точно такая же связь существовала у нас с мамой. Маминка… одно лишь это слово пробуждает воспоминания о том, как спокойно мне было в ее объятиях, ее нежность, бесконечное терпение и понимание. Все считали ее красавицей, но для меня она была краше всех в мире. Я любила ее горячо и ревностно.

У мамы было много воздыхателей, но она ни на кого не смотрела, кроме отца. Во многом они были полными противоположностями. Она спокойна, он вспыльчив; она сдержана, он откровенен; она элегантна, он небрежен. Несмотря на эти различия, а может, благодаря им, их брак был крепким и счастливым, а мы с Евой росли и ощущали себя любимыми и защищенными.

К нам часто приезжала тетя Берта, мамина незамужняя сестра. Долгие годы она была дедовой правой рукой и бабушкиными глазами. Мама и тетя Берта были неразлучны, и когда тетя приезжала, отец, должно быть, испытывал недостаток внимания. Во всяком случае, даже от меня не укрылось, что, когда приезжала свояченица, у него всегда возникала срочная командировка, требовавшая безотлагательного отъезда.

Тогда тетя Берта мне не очень нравилась. Ухоженная, элегантная, умная, она поражалась моей безалаберности и отсутствию манер. Всем своим видом она показывала, что не понимает, как такая дочь могла родиться у ее сестры. Стоит ли говорить, что всякий раз, когда приезжала тетя Берта, я старалась не попадаться ей на глаза. Мне так осточертела ее критика, что я всем сердцем желала скорее вырасти и высказать ей все, что я о ней думаю. Кажется, тогда я хотела одного: скорее вырасти. Мне хотелось, чтобы меня уважали, как сестру, чтобы ко мне хоть иногда прислушивались, чтобы моя фигура оформилась и я стала красивой, а не тощей и плоской. Я представляла себя с