Кексики vs Любовь - Джина Шэй

— А что, Андрюша? Есть предложения? — у бывшей Плюшки, оказывается, в запасе есть восхитительное, бархатно-мурашечное мурчание.

Тефтеля же, преисполнившись чувства собственной значимости, пытается расправить не шибко широкие плечи.

— У меня есть два билета в музей имени Дарвина, на новую экспозицию.

Я уже готов расхохотаться, сочувственно хлопнуть Тефтелю по плечу, чтобы совсем не расплакался, после посыла. Ну, это ж надо — додуматься пригласить ставшую внезапно секс-бомбой Плюшку в занюханный музей. Он бы еще на фестиваль бардовской песни, к старперам с корявыми стихами её позвал. Вот только… Плюшка наносит моим надеждам сокрушительный удар.

На её лице отражается такое бесконечное счастье, будто она в этот музей Дарвина не может сходить уже третий год, но все эти три года грезит им даже во снах.

— Новая экспозиция? Что может быть интереснее! Конечно, я составлю тебе компанию, Андрюша! Когда? Во сколько? Мой номер знаешь?

Она серьезно? Серьезно?!

Я осатанело наблюдаю, как Тевтонцев, лысеющий, с редкими усишками и пузом третьего размера, довольный и раскрасневшийся, пафосным движением вытаскивает смартфон из кармана. Господи… Чем он вообще понтуется? Китайским ширпотребом, даже не последней модели.

Конечно, если прикапываться — мой яблофон тоже китайцы собирали, но! Это все равно что дивный бампер Максимовской с мизинчиком сравнить по принципу “а что же круче”.

— А может быть, ты меня и домой отвезешь, Андрюша? — коварно добивает Максимовская, кажется, даже не подозревая, что где-то внутри меня сейчас теряют последнее терпение мои взбешенные сперматозоиды.

— О! Да! Конечно! — частит Тефтеля, но тут же спохватывается. — Только… Меня ж Михайлова заперла на парковке. Погоди, я её найду, пусть отгонит тачку…

Господи, спасибо! Я уже думал, придется изображать сердечный приступ, чтобы этот гребаный Казанова хоть за медичкой бы убежал…

— Конечно, Андрюша, я как раз с тортом закончу и выйду, — ослепительно улыбается Плюшка. А не зря она брекеты носила, зубки ровные, белые.

А сколько мы доканывались до неё в школе по этому поводу. И ведь не по нему одному…

Тевтонцев исчезает, а Плюшка со змеиной холодной улыбкой вновь отворачивается к торту. Чтоб тебя… Что за попа! Как можно иметь такую шикарную, круглую пятую точку, которая то и дело призывно подрагивает, будто требуя, чтоб я подошел, сжал пальцы на мягкой сладкой ягодице…

— Бурцев, ты долбанулся?

Только после этого вопроса я соображаю, что мысли мои не стали отходить от дела. И я успел к Максимовской подрулить. И взяться за…

Черт, она на ощупь ничуть не хуже, чем я думал.

Блин, это что, возрастное?

Я помню Плюшку рыхлой, бесформенной девчушкой, с прыщами на лбу и брекетами в зубах. В школе она была обречена. Сейчас же я вижу талию, роскошные бедра, шикарную грудь. Юбку, которую с удовольствием бы задрал повыше…

Острый маленький каблучок вдруг приземляется мне на ногу, отрезвляя и напоминая, что почему-то я вдохновляю Плюшку гораздо меньше пузанчика Тефтели. Ну эй, у меня, между прочим, один бицепс с его два!

— Ты сдурела? — чудом сдержав болезненный рык, я прищипываю мягкую кожу захваченной территории. Срабатывает, каблук с моей ноги убирают. И пытаются пихнуть мягким локоточком в бочину, но этот маневр я успеваю предугадать и уклоняюсь.

— Ты что-то попутал, Бурцев, — ядовито цедит Максимовская, с четким таким звуком роняя нож между фуршетными блюдами, — или ты убираешь свои клешни, или…

— Ну, Юльчик! — благоразумно я сразу включаю свое супер-оружие — мурлычащий шепот мартовского кота, от которого пока что млели сто процентов моих жертв. — Я не могу тебя отпустить. Если я тебя отпущу — ты совершишь непоправимую глупость. Поедешь домой с Тефтелей. А зачем такой шикарной женщине так опускаться, а? Ну что там у него за тачка? Занюханный опель? Мазда?

— С интересным мужчиной и на Жигулях с удовольствием прокатишься, — Максимовская взбрыкивает, пытается ткнуть меня вторым локтем, но я его ловлю и с удовольствием сжимаю на нежной коже пальцы.

— Я тебя умоляю. Кто тут интересный? Тефтеля? Он же был душнилой уже в третьем классе, а сейчас только сильнее испортился. Ты помрешь с ним со скуки еще до того, как он из школьных ворот выедет.

— А с тобой не помру, что ли? — скептично хмыкает почти что моя Булочка, но все-таки я улавливаю в её голосе нотки заинтересованности.

— Не помрешь! — клятвенно заверяю я, торопливо вспоминая, чем там она интересовалась еще в школе. На мою беду — я про неё никогда ничего не узнавал, было не интересно, но, кажется, знакомый гитарист говорил, что она не пропускает ни одного их рок-концерта, — знаешь ли ты, что сегодня вечером у Дабл Девил концерт в Подмосковье?

— Билеты раскуплены, — Максимовская отвечает так быстро, с такой искренней досадой, что я сразу просекаю — наживка закушена.

— Малышка, — позволяю себе склониться к ушку, вдыхая терпкий и какой-то дико своеобразный аромат её духов, — я уже снял Дьяволам три клипа подряд. Я могу на их концерты проходить, не здороваясь с охраной. И за кулисы тебя проведу. И они тебе распишутся хоть на… Где захочешь распишутся! Только слово скажи…

— Всего одно слово? — иронично откликается Плюшка, и мои внутренние гусары торжественно чпокают шампанским в честь новой победы.

— Больше мне не надо, — соглашаюсь, позволяя девушке развернуться ко мне лицом и мысленно планируя, в какой момент после концерта уволоку этот дивный Кексик в свою берлогу. И…

Совершенно неожиданно в мой нос врезается что-то мягкое, белое, сладкое…

Торт! Тот самый торт, который Максимовская нарезала во время нашего разговора, она взяла и залепила им мне в рожу со всего размаху.

Я отшатываюсь от удивления — да и когда и глаза, и нос, и рот, и даже уши слегка забиты воздушным йогуртовым кремом — особо и не проморгаешься даже.

— Пойди ты к черту, Бурцев, — четко и звучно где-то слево звучит голос Плюшки-Кексика. Кто-то смеется — много кто, на самом деле. Цокают маленькие каблучки по старому школьному паркету.

Основная масса торта все-таки сдается силе тяжести и сваливается на пол, позволяя мне разлепить ресницы на несколько миллиметров. Правда нафига? Дверь актового зала хлопает в ту же секунду, и алое пятно шикарного размера исчезает за ним.

— Ну ты, Тимурчик, и дебил, — смеется кто-то из парней рядом, а я под звон в ушах и хихиканье собравшихся в зале баб