Альманах «Российский колокол». Спецвыпуск. Премия имени Шарля Бодлера. 200 лет со дня рождения - Коллектив авторов

В бору мне было все знакомо,

Но женщину узнать не смог.

Если мамы нет

Если мамы нет, и давно,

Убаюкай меня ты, окно.

Чтобы снились мне добрые сны,

Я сотру запятую луны.

Пусть, хотя и прошло много лет,

Звезды вручат мне в сказку билет,

И по небу, как в море, я вплавь,

Спутав сказку и серую явь,

До волшебного острова сна

Доплыву под присмотром окна.

…Одеяло свернулось слегка,

Но поправила мамы рука.

Я видел это

Я видел это, и не раз,

Как бабочки танцуют вальс.

Цветок-листок, цветок-листок,

Полет не очень-то высок.

Но как волшебен тот узор –

Не отведешь от них ты взор!

И смотрят травы и цветы

На танец дивной красоты.

Мечталось мне, да и не раз,

Пуститься с ними в этот пляс.

Когда-то в детстве это мог,

Потом, как все, я крылья сжег.

Я камин бы разжег

Я камин бы разжег – нет камина,

Я бы выпил – так бросил уж пить.

Как там было в стихе том старинном?..

«Хорошо бы собаку купить…»

Есть собаки, аж две, есть и кошки.

Может, жив я, спасибо зверью,

Только тем, что хлебные крошки

Прямо с рук моих птицы клюют.

Ты хочешь помолиться?

Ты хочешь помолиться? Ступай молиться в поле.

Иди в леса молиться, в заречные луга.

Пусть травы и деревья с твоей сольются болью,

Ветра, дожди, метели в ней станут помогать.

Молиться можно в храме, но в нем не так раздольно,

Под крышею твой голос печально одинок,

А бэк-вокал природы, где будешь петь ты сольно,

Тебя поддержит дружно, чтобы услышал Бог.

Смотрю всегда

Смотрю всегда на облака

С земли, издалека.

Но кажется, моя рука,

Коснувшись их слегка,

Могла бы по небу поплыть,

Все тело вверх подняв,

И там бы тоже смог я жить,

И бестелесным став.

Но это только лишь всего

Иллюзия, мечты,

Не изменить ведь ничего,

К земле привязан ты.

Лишь после смерти, может быть,

По небу не спеша,

Чтоб светлым облаком поплыть,

Вспорхнет твоя душа.

Мы в места эти ходим не часто

Мы в места эти ходим не часто –

Лишний раз зачем сердцу болеть?

Но мы к ним поневоле причастны –

Раздвигает здесь занавес смерть.

И на сцене спектакля кусочек:

Каждый – зритель, и он же актер.

Ты родных узнаешь среди прочих

И жалеешь, что вел с ними спор

О вещах преходящих, неважных,

Сколько криков, истерик и слез,

А теперь и обидно, и страшно,

Что бездумно им горе принес.

Четверть часа картинки былого

Есть у каждого в жизни, судьбе.

Почему же заветное слово

Очень поздно приходит к тебе?

Не мешает ни вздоху, ни взгляду

(Это место уже вдалеке).

Только тяжесть чугунной ограды

До сих пор ощущаешь в руке.

Дружили гармошка со скрипкой

Дружили гармошка со скрипкой,

Играли в умелых руках.

Гармошку встречали с улыбкой,

А скрипку с печалью, в слезах.

Они кочевали по свету,

По свадьбочкам, похоронам,

Братание странное это

Никак не понять было нам.

Владельцы их, пьющие оба,

Русак и галутный еврей,

Толстяк и, как спичка, худоба,

Совсем не похожи, ей-ей.

Что общего у музыкантов,

Запойная к музыке страсть?

А может, сдружились таланты,

Чтоб в жизни совсем не пропасть?

Скитались, порой голодали,

Довольствуясь скудной едой,

И горькое зелье вкушали

Из кружки заветной одной.

Их знали в деревнях, и селах,

И в дальних глухих хуторах.

Один был с усмешкой веселой,

Другой – с вечной грустью в глазах.

Но все в нашей жизни так зыбко,

А к музыке злоба глуха.

Сгорела в Освенциме скрипка,

Гармошку порвал вертухай.

Мне надо чувствовать

Мне надо чувствовать, что я среди своих,

Что рядом тот, и тот, и даже этот,

Взгляд глаз зеленых, карих, серых, голубых –

Парить готов я, их теплом согретый.

Они поймут меня, прав я или не прав,

Поверят в искренность, в беде не бросят

И похоронят тихо среди старых трав

В какую-то от слез сырую осень.

За столом

Мы с бульбы лупили «мундиры»,

Камсичку цепляли за хвост.

Луна недорезанным сыром

Не смела оставить свой пост.

Она нам в окошко светила

Намеком, что вечер уже,

Бутылка последняя стыла

В своем ледяном «гараже».

С ней снова продолжим «поездку»

За стареньким стертым столом,

Стихов золотую нарезку

Читаем, порою поем.

И в домике том деревенском

Мой добрый товарищ-вдовец,

Тоскуя об образе женском,

На фото глядит, как слепец.

Я житель двух домов

Я – житель двух домов под крышею одной:

То мрачен свод небесный, то он же – голубой.

Во мне живут два дома, я – тоже дом для них,

Мы хорошо знакомы – свои среди своих.

Я склеил половинки из этих двух домов,