Разрушительная литература. Проклятые и одаренные - Олеся Александровна Карпачева-Серая

«Подобно Честертону, Лэнгу или Босуэллу, Уайльд из тех счастливцев, которые вполне обойдутся без одобрения критики и даже благосклонности читателей, поскольку их припасенное для нас доброжелательство несокрушимо и неизменно»[9].

У каждого человека есть право на самоидентификацию. Кем же сам себя считал Оскар Уайльд? Символом. Искусства и культуры своего времени, как он скажет о себе в De Profundis. Что же это было за время?

В последнюю треть XIX века прямо на глазах формируется принципиально новый уклад жизни. На дворе – вторая промышленная революция, широкое внедрение новых технологий, повсеместное распространение электричества, железных дорог, телеграфа, появление звукозаписи, дирижаблестроение, бум химических открытий и медицины. Все это не только вдохновляло, но и пугало. Как сегодня с редакцией генома или искусственным интеллектом – люди терялись – человек на мотоцикле это все еще человек? Или машина?

Все это не только вдохновляло, но и пугало. Как сегодня с редакцией генома или искусственным интеллектом – люди терялись – человек на мотоцикле это все еще человек? Или машина? На фоне быстрого экономического роста – кризис веры в бога, политическая нестабильность, колониальные войны, времена, которые называли одновременно belle epoque – эпоха красоты и fin de siècle – ощущение конца века как конца света. Сама эпоха – сплошной парадокс.

В искусстве и литературе формируется явление, получившее название «декаданс», от французского décadence – упадок. Термин отражал ощущение, что в культуре и обществе присутствует некая атмосфера тлена, распада и конца времен. Новому течению были свойственны преемственность идей романтизма, стремление к смерти, эстетизм с его лозунгом «искусство для искусства», а также тяготение к имморализму и мода на демоническое. На внешнем уровне это было доминирование стиля, пристального внимания к форме художественного высказывания, пристрастие к внешним эффектам и вычурным формам. В консервативной академической среде новое явление декаданса воспринималось негативно, в декадентских мотивах обвиняли Гюго, Шарля Бодлера, Теофиля Готье. В 1884 году появляется роман Гюисманса «Наоборот», который становится манифестом нового течения. И в то же время это был период парадоксального ренессанса, своеобразный расцвет упадка. В литературе и искусстве появляются новые имена, новые идеи, все наполнено творческой энергией. Но энергией романтического свойства – то есть мрачной, апокалиптической, по своей природе – темной и тревожной. И как знать, возможно, декаданс был и коллективным бессознательным предчувствием последующих катастроф XX века.

Промышленный прогресс рубежа веков сломал старую картину мира и на обломках прошлых ценностей построил противоречивую новую реальность, в какой человек остро почувствовал, что он больше не хочет быть человеком. Ибо не видит в себе подобных высшую цель мироздания.

К английским писателям-декадентам относили и Оскара Уайльда.

We set the tunes, and the world follow

(«Мы ставим музыку, и мир ей следует»)

На рубеже XIX–XX веков художники заняты проработкой идеологии своего творчества не меньше, чем самим творчеством. Объединяясь в творческие союзы, они стремятся объяснить обществу свое отношение к реальности, зашифрованное в их произведениях. Художественные манифесты того времени касались формы, поэтики, визионерства в творчестве и, разумеется, философии искусства.

Настоящая литература всегда была носителем новых идей. В литературе присутствует большая сила, и не раз в истории какие-то книги запрещали, какие-то жгли и называли опасными.

Единовременно сосуществовали самые разнонаправленные течения в литературе: неореализм, неоромантизм, натурализм, декаданс, эстетизм, символизм. Вот как по-разному смотрят на задачи искусства два лучших драматурга Англии после Шекспира – неореалист Бернард Шоу и декадент-символист Оскар Уайльд:

«Театр не может доставлять удовольствие. Он нарушает свое назначение, если не выводит вас из себя»[10], – бескомпромиссно заявляет Бернард Шоу. В его драмах вопросы этики и морали всегда взаимосвязаны и подчинены социальной проблематике. Жизненная правда – цель произведения, поэтому задача драматурга – разрушать иллюзии зрителя, лишать его розовых очков. Сама упаковка, форма произведения не может быть важнее содержательной части.

И совсем иначе, но так же бескомпромиссно высказывается Оскар Уайльд: «Нет книг нравственных или безнравственных, книги или хорошо написаны, или написаны плохо. И в этом вся разница. У художника нет этических пристрастий. Этические пристрастия художника порождают манерность стиля. У художника не бывает болезненного воображения, художник вправе изображать все». И, наконец, «всякое искусство бесполезно»[11].

Бернард Шоу и Оскар Уайльд по-разному отвечают на старый вопрос об ответственности художника перед читателем: должна ли литература учить человека быть лучше, или искусство живет само по себе, рождаясь из бездны подсознания, и не может иметь какой-либо воспитательной функции в обществе и культуре. И если Шоу остается в консервативных рамках неореализма, то Уайльд провозглашает декадентский индивидуализм и стремится провести черту между искусством и тем, кто его воспринимает.

Человечество как никогда раньше в истории экспериментировало во всех направлениях науки, искусства, психологии, философии. И более чем когда-либо литература развивается под влиянием новых интеллектуальных философских и психологических конструктов. Что же это были за смыслы и идеи? Среди них: учение Шопенгауэра, философия позитивизма Спенсера, исследования генетической наследственности, учение Дарвина, Ницше, Фрейд и зарождение психоанализа, социалистические идеи, декаданс и эстетизм.

В основу декадентского мировосприятия легли философские мысли Шопенгауэра (1788–1860), Ницше (1844–1900), Бергсона (1859–1941), Фрейда (1856–1939).

Шопенгауэр считал этот мир худшим из миров, а его учение называют пессимизмом. Своеобразным манифестом европейского декаданса стал роман «Наоборот» Гюисманса (1884). Главный герой романа «Наоборот» изучает труды Шопенгауэра и находит их наиболее близкими своему мировосприятию: «Конечно, он был удовлетворен признанием социальной мерзости, но его возмущало расплывчатое врачевание надеждой на другую жизнь. Шопенгауэр был более точен, и его доктрина, и церковная исходили из общей точки; он тоже основывался на мирской несправедливости и гнусности; как и в “Имитации Иисуса Христа”, у него вырывался болезненный вопль: “Это поистине ужасно – жить на земле!” Он также проповедовал ничтожество существования, преимущество одиночества, внушал людям, что, кем бы они ни были, куда бы ни повернулись, – они останутся несчастными: бедняки из-за страданий, возникающих от лишений; богачи – от непреодолимой скуки, порожденной изобилием; однако он не проповедовал вам никакой панацеи, не убаюкивал никакими приманками, излечивающими неизбежные страдания. <..> Он восклицал в своем возмущенном милосердии: “Если бог создал этот мир, я не пожелал бы быть этим богом; нищета мира разрывала бы мое сердце”»[12]. «Наоборот» Гюисманса оказал сильное влияние на Оскара Уайльда, он