Короче, Пушкин - Александр Николаевич Архангельский

Как поэт Пушкин восхищался мужеством поляков, а как политический наблюдатель и записной идеолог без остатка встал на сторону “порядка вещей”. 1 июня 1831-го он сообщал Вяземскому: “…Кржнецкий… раненный в плечо, уронил палаш и сам свалился с лошади, как вся его свита кинулась к нему и посадила опять его на лошадь. Тогда он запел «Еще Польска не сгинела», и свита его начала вторить, но в ту самую минуту другая пуля убила в толпе польского майора, и песни прервались. Все это хорошо в поэтическом отношении. Но все-таки их надобно задушить, и наша медленность мучительна”.

В этом письме, помимо восхищения врагом и добродушного требования “задушить”, впервые проброшена мысль, которая многое определит в его моральном выборе: “Для нас мятеж Польши есть дело семейственное, старинная, наследственная распря; мы не можем судить ее по впечатлениям европейским, каков бы ни был, впрочем, наш образ мыслей. Но для Европы нужны общие предметы внимания и пристрастия, нужны и для народов и для правительств”.

2 августа он сочиняет оду с элементами сатиры – “Клеветникам России”, фактически создает зарифмованную версию письма. Пишет ее до кровавой Варшавы – это важно уточнить.

О чем шумите вы, народные витии?

Зачем анафемой грозите вы России?

Что возмутило вас? волнения Литвы?

Оставьте: это спор славян между собою,

Домашний, старый спор, уж взвешенный судьбою,

Вопрос, которого не разрешите вы.

Кто такие “народные витии”? Это не польские повстанцы, а французские парламентарии и примкнувшие к ним поэты из Комитета поддержки Польши; политики серьезные, поэты выдающиеся: Гюго, Делавинь и другие. Одного из комитетчиков, Беранже, Пушкин уделал в площадной пародии, по ошибке приписав любимцу русской публики бонапартистскую песню поэта Дебро “T'en souviens-tu, disait un capitaine” (“Ты помнишь, говорил капитан”). Пародия груба до непристойности, но таковы законы стилизации. И требование квасного патриотизма, которым пропитана пушкинская песня. “Ты помнишь ли, как царь ваш от угара / Вдруг одурел, как бубен гол и лыс, / Как на огне московского пожара / Вы жарили московских наших крыс? / Хоть это нам не составляет много, / Не из иных мы прочих, так сказать; / Но встарь мы вас наказывали строго, / Ты помнишь ли, скажи, [… ]? / <..> / Ты помнишь ли, как были мы в Париже, / Где наш казак иль полковой наш поп / Морочил вас, к винцу подсев поближе, / И ваших жен похваливал да [… ]?”

На заседаниях парламента Жан Максимилиан Ламарк, Франсуа Моген и Жильбер Лафайет ставили вопрос о неизбежности новой войны с Россией. Моген в дебатах вообще предложил интервенцию, что на фоне сравнительно недавней Отечественной войны прозвучало дерзко. Депутатам и поддержавшим их поэтам-памфлетистам, прежде всего Беранже, Пушкин адресует оду:

Вы грозны на словах – попробуйте на деле!

Иль старый богатырь, покойный на постеле,

Не в силах завинтить свой измаильский штык?

Иль русского царя уже бессильно слово?

Иль нам с Европой спорить ново?

Иль русский от побед отвык? <..>

Так высылайте ж нам, витии,

Своих озлобленных сынов:

Есть место им в полях России,

Среди нечуждых им гробов.

Это не делает стихи миролюбивее, не лишает привкуса полонофобии. Больше никакого “я”, только обезличенное “мы” и коллективное “они” и “вы”. Не я, поэт, бросаю вызов и не ты, депутат, на него отвечаешь – бросаете вы как французская власть, реагируем мы как держава.

Другое антифранцузское стихотворение Пушкина, “Бородинская годовщина”, написано после взятия Варшавы и повторяет инвективы по адресу “клеветников России”:

Но вы, мутители палат,

Легкоязычные витии,

Вы, черни бедственный набат,

Клеветники, враги России!

Что взяли вы?.. Еще ли росс

Больной, расслабленный колосс?

Еще ли северная слава

Пустая притча, лживый сон?

Скажите: скоро ль нам Варшава

Предпишет гордый свой закон?

Звучные стихи написаны чужим и даже чуждым языком, заемным торжественным стилем. В оде “Вольность” и в “Деревне” Пушкин перехватывал риторику Тургенева, в послании “К Чаадаеву” использовал чаадаевский лексикон, в послании святителю Филарету переходил на язык церковной среды, а теперь цитирует монументальный стиль как таковой, говорит не от себя, а от имени державной традиции в целом. Со всей ее мощью, ритуализированной агрессией, риторической силой и шовинистическими штампами: “кичливый лях иль верный росс”, “больной, расслабленный колосс”, “черни бедственный набат”, “мутители палат, / Легкоязычные витии”. Перед нами пароксизм имперского величия; китч, помноженный на гениальность автора.

Остановился бы Пушкин на этом, стихи остались бы в его наследии как важный, пускай и спорный эпизод. Однако этим он не ограничился.

Через несколько дней после финального штурма Варшавы, между 11 и 13 сентября 1831 года, вышла в свет брошюра, отпечатанная в военной типографии по личному благословению царя. Общее название “На взятие Варшавы”. Три сиюминутных стихотворения. Одно сочинил Жуковский, два других (оба только что помянуты) – Пушкин. За пределами брошюры осталось более лиричное стихотворение памяти Кутузова – “Перед гробницею святой…”. Пушкин в Царском Селе лично прочитал свои стихи царю и его семье; это была осознанная политическая акция, так сказать, временная переуступка лиры.

Что касается Василия Андреевича, то он явно не перетрудился – вообще политическая лирика для него была отхожим промыслом: все поэтические силы он бросал на главное, будь то баллады, комическое переложение “Войны мышей и лягушек” или перевод “Одиссеи”. А его хореические вирши на темы политики тянутся, как слюнка шелкопряда:

Раздавайся, гром победы!

Пойте песню старины:

Бились храбро наши деды;

Бьются храбро их сыны.

Пробуждай, вражда, измену!

Подымай знамена, бунт!

Не прорвать вам нашу стену,

Наш железный Русский фрунт!

Суровый Вяземский обзовет стишки Жуковского “шинельными”. 15 сентября он запишет: они “une question de vie et de mort [вопрос жизни и смерти], между нами. Для меня они такая пакость, что я предпочел бы им смерть”. Но другие стали Василия Андреевича выгораживать. Александр Тургенев снисходительно проворчал: “он ошибается исторически и умом: душа его точно святая”. И сегодня мало кто пеняет “святой душе” за “Многолетие”. Было и было. А Пушкин, к сожалению, халтурить не умел. И его стихи, исполненные ярости, до сих пор раскалывают пушкинских читателей, как раскалывает читателей Бродского