Перед лицом закона - Иван Абрамович Неручев

— Тоже нашли знаменитость!..

— Меня интересуют ваши радости, огорчения, ошибки, словом, все, все… Заверяю честным словом, что ничего из сказанного я не обращу во вред вам.

— Ну что ж… Если вы серьезно…

Ксения осеклась. Нахмурилась до суровости. Какие-то секунды сидела в молчании, опустив глаза. Потом нервно вскинула голову и изучающе посмотрела на меня. Твердо сказала:

— Нет, я не стану исповедоваться перед вами и потому, что мало вас знаю, совсем не знаю, и потому, что не люблю любопытных. Небось, свою душу за семью замками держите. Почему ж хотите запустить руки в мою душу, почему?

— Извините, пожалуйста, — возразил я, — но я же в ваших интересах. Чтобы реально помочь вам, надо знать причину.

Я хотел сказать, что хотелось бы знать причины ее падения, но не хватило духу, боялся задеть самолюбие женщины. Ксения помогла мне. Она спокойно продолжила мою мысль:

— Интересуетесь, почему я свихнулась… Ладно, ладно, я понимаю и не в обиде на вас. Я не хочу винить других. Во всем виню себя: родилась дурой, жила дурой… Очень много дурила. Мать тогда на суде горькую правду про мои паскудные выходки рассказала. Хуже всего, что я, кажется, буду продолжать свою дурацкую жизнь: не остановиться мне, нет, не остановиться…

— Это вы зря… Слишком.

— Что слишком? Сейчас я трезвая и трезво рассуждаю. Понимаете, рада бы в рай, но привычка сильнее меня.

— Привычки дурные, конечно, надо ломать, избавляться от них.

— Ха, ломать, легко говорить, не каждому это под силу. Не у каждого жизнь идет по маслу, как надо, как хотелось бы.

— Вот и расскажите, как складывалась ваша жизнь, что вам помешало идти другим путем.

— Никаких подробностей я не выложу, отнесем это на потом, когда узнаем получше друг друга. Вы хотите, чтобы мы узнали лучше друг друга? — Ксения игриво подмигнула мне. — Что ж вы молчите?!

Я укоряюще посмотрел на собеседницу.

— Я очень хочу, чтобы вы не сбивались с тона!

— А вы прикрикните на меня, погрозите, словом, сделайте что-нибудь в этом роде. Куда я вам: падшая, не умею ломаться, притворяться, дую напрямик?.. Говорите конкретно, что вам от меня надобно?

— Я уже сказал: давайте напишем жалобу, я искренне хочу вам помочь, без всякой иной цели…

— Что ж, возможно… И все ж я жалобу… Писать жалобу ни к чему. Жаловаться на суд суду? Разве они не одним миром мазаны? Ворон ворону глаз не выклюет — так, кажись, говорится…

— Вы ошибаетесь! В практике сколько угодно случаев, когда старшие судьи поправляют молодых. И потом, я хорошо знаю, что с первого раза выселяют в исключительных случаях — об этом есть даже указание в законе…

— Не с моим багажом на льготы рассчитывать: возились со мной дай боже, предостаточно. И ребенок — большая преграда. Я ведь все понимаю.

— Повторяю: закон…

— А вы откуда про законы знаете?

— Я юрист.

— Вы же поэт, сказали?

— Я вам этого не говорил. Не в этом же дело. Вам нужно написать жалобу; вы должны в ней признать все свои промахи, свои ошибки, признать и, главное, осудить их, убедить вышестоящий суд в том, что вы, Ксения Торцова, впредь будете жить честно, будете уважать родителей и соседей, немедленно поступите на работу, на любую работу. Хорошо было бы поступить и уже работать до рассмотрения вашего дела в кассационной инстанции.

Я заметил, что восковое лицо Ксении покрывается розовыми пятнами, женщина запрокинула голову, закрыла глаза. Она тихо, словно в бреду прошептала:

— Нет, нет, нет…

«Пожалуй, на сегодня довольно», — подумал я.

— Хорошо, я не буду настаивать. Подумайте над моим предложением, подумайте над своим будущим, взвесьте все «за» и «против». Я к вам, с вашего разрешения, зайду послезавтра вечером…

— Вот этого я вам не разрешу, — не меняя позы и не открывая глаз, сказала Ксения. Потом твердо повторила: — Не разрешу, ни в коем случае!

— Почему же?!

— Почему?! Если я скажу, что мне уже теперь как-то неудобно с вами, если я скажу правду… Признаюсь — разве вы поверите…

— Перестаньте, Ксения Захаровна! Будьте здоровы! — Я встал и ждал, когда Торцова протянет мне руку. Я знал правила приличия. Знала их, оказывается, и Ксения. Она криво ухмыльнулась и протянула руку. Сказала:

— Да, странный вы, очень даже…

Курский прервал рассказ и обратился к Анисимову:

— Скажи, дорогой, не таясь: есть что-нибудь для тебя новое в том, что я сейчас поведал?

— Разумеется. И новое это, признаю, представляет особым, существенный интерес, кажется сулит даже некую интрижку… А ну, ну!

Александр Иванович продолжал.

— При втором свидании с Торцовой я обратил внимание на то, что она иная. В кабинет вошла заметно подтянутой, умудрилась разгладить свое коричневое сатиновое платье. И прическа, кажется, модная (я плохо разбирался в этом): высокая с множеством мелких, крутых завитков.

— Не забыли обо мне? — добродушно спросила Ксения, протягивая руку.

— Как видите…

— За это большое спасибо, и, если бы можно было, я по-братски расцеловала бы…

Ксения нервно тряхнула головой и добавила:

— Честное слово, впервой встречаюсь с таким… Я непрестанно ломаю голову: кто вы? Откуда? Почему вдруг решили? Из-за выгоды? Какая от меня выгода? Искать выгоду у меня как у женщины?.. Видите… Вся потрепана… Правда, вашим братом, но не за всякого вы в ответе. А мне как-то хотелось бы отблагодарить, очень! Понимаете?

— Я буду вполне вознагражден, если помогу вам. Максим Горький очень любил людей и советовал им отыскивать друг в друге хорошее, доброе, считая, что у любого из нас хорошего больше, чем плохого. Вот я и хочу… помочь вам понять себя.

— Не боитесь? Я ведь женщина прилипчивая! Могу даже влюбиться. Что вы тогда будете делать?

— Не надо, Ксения Захаровна, еще раз прошу — оставим шутки!

— Пожалуй, вы правы, оставим. Вы как, находите мое положение действительно не совсем безнадежным?

— Если бы я находил его совершенно безнадежным, я не стал бы огород городить. Я уже сочинил жалобу от вашего имени… С лишением родительских прав и взысканием алиментов надо согласиться, оспаривать это бесполезно. И Наташа будет в надежных руках — у родной бабушки, которая ее очень любит. Жалоба от вашего имени касается выселения, вы будете просить о замене его предупреждением, дадите искреннее слово городскому суду коренным образом изменить свое поведение и прежде всего поступить на работу, добросовестно трудиться, совершенно бросить пить и не путаться с подонками.

Я достал напечатанную на машинке кассационную жалобу и подал ее Торцовой.

Я думал, рассматривая Торцову: «Безусловно, ее еще можно