Развод. Счастье любит тишину - Анна Барс

Но это будет его последняя ошибка.

Телефон снова мигает.

Я машинально тянусь к нему, думая, что это снова Богдан — очередная волна сообщений с отчаянными оправданиями. Но нет.

Ирина Михайловна.

Мать Богдана.

Бабушка нашей Наташи.

Я замираю.

Смотрю на экран и чувствую напряжение в висках.

У нас со свекровью всегда были… нормальные отношения. Вежливые, корректные.

Без криков, без ссор, без открытого раздражения. Но я всегда чувствовала — подсознательно, интуитивно, — что Ирина Михайловна меня не принимает до конца.

Я была «не той» — слишком прямой, слишком самостоятельной, слишком не похожей на ту образцовую невестку, которую она себе, видимо, представляла.

Она никогда не говорила этого вслух. Но в её взгляде, в её фразах, в тоне, с которым она говорила и комментировала моё поведение и решения, я всегда слышала это молчаливое: «Она не подходит моему идеальному сыну».

Я вздыхаю. Не хочется отвечать.

Но всё же нажимаю зелёную кнопку. Это не просто Ирина Михайловна — это бабушка моей дочки. И как бы ни было тяжело, какое-то общение мы должны сохранять. Ради Наташи.

— Да, Ирина Михайловна, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, без колебаний.

— Алиса, что ты творишь?! — начинается без прелюдий. Ни «здравствуй», ни «как ты». Тон — обвиняющий, холодный, на грани раздражения и возмущения. — Ты понимаешь, что ты устроила?!

Я молчу.

Потому что понимаю.

Она звонит не из-за Богдана, не потому что он подвёл, предал, изменил, а потому что я, по её мнению, выставила семью на посмешище.

И, как всегда, виновата только я.

— Ты зачем позоришь нашу семью в социальных сетях?! — продолжает она. — Ты отметила всех. Родителей, сестру, даже племянников. Это что, месть? Это же семейное дело!

— Нет, Ирина Михайловна, — спокойно отвечаю я. — Это не семейное дело. Это — публичный позор, который начался не с моего поста, а с поступков вашего сына. Я просто решила, что молчать больше не буду.

— Ты выставила Богдана идиотом! — голос её дрожит. — Ты хоть подумала, как это на нём отразится? Как теперь люди на него будут смотреть?!

— А каково было мне все эти недели — вы задумывались? — спрашиваю я, и в голосе впервые проступает усталость.

— Алиса, дорогуша, взрослые люди решают такие вещи по-взрослому, а не устраивают истерики в интернете! — режет её голос. — Ты мать! У тебя есть дочь, подумай о ней!

— Я именно о ней и думаю, — отвечаю я жёстко. — Чтобы она не выросла женщиной, которая молчит, когда её предают. Которая терпит и проглатывает, чтобы не «выставить кого-то идиотом».

Секунда тишины.

А потом она говорит совсем другим тоном — холодным, почти презрительным:

— Я всегда знала, что у тебя характер… тяжёлый. И что ты любишь устроить шоу. Но я не думала, что ты способна на такое. Подумай, Алиса, что ты натворила. И ради чего? Ради собственного никчёмного эго?

Эти слова меня обжигают.

Я сжимаю кулак — ногти врезаются в ладонь.

Вот оно — истинное отношение.

То самое, что пряталось за сдержанностью и показной учтивостью все эти годы.

Я была ей чужая. И чужой осталась.

Какие бы отношения с Богданом у нас ни были.

Как бы я ни старалась быть хорошей женой и мамой для Наташи — я всегда была для неё не той.

— Ради достоинства, Ирина Михайловна, — тихо, но чётко отвечаю я. — Ради чувства собственного достоинства. Потому что даже если все вы решите делать вид, что ничего не произошло — я не буду.

Она снова молчит.

Тишина на той стороне — напряжённая, злая.

И я понимаю: она не согласна. Она никогда не будет на моей стороне. Потому что Богдан — её сын. А я — бывшая.

Я — источник проблем, а не он.

И в её картине мира всё должно быть так, чтобы семья выглядела прилично. А не честно.

— Как хочешь, — говорит она наконец резко. — Но не думай, что тебе это сойдёт с рук. Я тебе обещаю.

— До свидания, — отвечаю я спокойно и сбрасываю звонок.

Медленно кладу телефон на стол, провожу руками по лицу.

Жжение в груди не уходит.

Я больше никому не обязана быть удобной.

Я никому ничего не должна — ни ему, ни его семье.

И если меня обвиняют за то, что я перестала молчать — пусть. Ради Бога.

Надеюсь, вся семья Богдана явится в зал суда. Пусть сядут в первый ряд и смотрят в глаза своей правде.

Чтобы у них у всех была возможность лично покраснеть за своего идеального сына, брата, дядю — Богдана Можайского.

Глава 34. Богдан Можайский

По закону жанра такое дерьмо могло случиться именно в такой момент! Когда я максимально занят и сконцентрирован, пожалуй, на самой главной проблеме своей жизни.

На меня обрушилась не только Диана с её непорочным зачатием, но и вся моя большая — и просто словами не описать, насколько участливая — родня.

Я даже не подозревал, что их, заботливых и любопытных, у меня столько.

Телефон обрывался. Мессенджеры переполнялись. Они даже до моей электронной почты добрались, чтобы спросить: правда ли то, что от меня беременна другая, и как на это реагирует Алиса?

Офигенно реагирует, учитывая, что Диана и так стала камнем преткновения в нашем браке, а теперь ещё и залетела от кого-то — а всем говорит, что батя — я!

Стоя под дверью Дианы, звоню ей.

Бесспорно, в день суда у меня мог быть миллион занятий получше, чем это. Но я должен расставить все точки над и, прежде чем снова увижусь с Алисой.

Из-за подлянки с беременностью, якобы от меня, я с Дианы три шкуры спущу.

Она трубку поднимает быстро и радостным, голым голосом щебечет:

— Какие люди, Богдан! Приве-е-е-т, — сладко растягивает моё имя она. — Как дела?

— Дома?

— Э-э-э-э… — Диана мешкается, а значит — да, дома.

— Открывай давай.

Бросаю трубку и жду. Но терпения не хватает, и поэтому я начинаю стучать в дверь. Громко так — пусть хоть соседи сбегаются, мне пофиг.

— Богдан? — она распахивает дверь в одном халате.

Волосы распущены по плечам. На губах помада. Она что всё это время тормозила, чтобы накраситься?

Без приглашения прохожу внутрь. Прямо в обуви и куртке. Скашиваю взгляд на наручные часы, прикидывая, сколько времени у меня есть на этот разговор.

Что ж, поскольку его почти нет, придётся резать правду-матку.

— Прежде чем ты начнёшь меня ругать, — сладким, словно сахарная вата, голосом произносит Диана и встаёт передо мной, —