В стане врагов. Воспоминания о работе в советском правительстве в 1918 году - Аркадий Альфредович Борман

Супруги Соллогубы приходили одни и когда бывали гости. Федор Кузьмич[174] мог быть разговорчивым и живым собеседником, но мог неожиданно замолкать, замкнуться в себе, уходить в угол и тогда с ним уже ничего нельзя было сделать, даже на все старания его жены Анастасии Николаевны, светский авторитет которой он признавал.

Василий Васильевич Розанов[175] любил бывать у моей матери, и его ценили она и мой отчим. Был он тихий, спокойный, редко возвышающий свой голос во время споров, что не мешало ему пускать ехидные шпильки, особенно в сторону либералов. Однако эти шутки и остроты делались им в довольно мягкой форме. В разговорах за чайным столом русские либералы были для него козлами отпущения. Он особенно любил задевать члена Государственной Думы и видного кадета Родичева[176], который все эти шутки принимал за чистую монету.

Однажды спор между Розановым и Родичевым принял настолько серьезный и сдержанно страстный характер, что все сидевшие за столом примолкли. Нападающий был Розанов. Он спокойно, не возвышая голоса, обвинял русских либералов в том, что они предпочитают революционеров консервативным элементам общества. Родичева это задело. Он вскочил из-за стола и пробовал бегать по комнате, но места для его большой фигуры не было. Появился его характерный жест – вытянутая рука с указательным пальцем, – показывающим на кого-то. Родичев старался доказывать, что действия правительства вынуждают либеральную оппозицию повертываться в сторону революционеров.

– Федор Измайлович, ваш аргумент звучит по-детски, и я надеюсь, что в этой комнате он никого не убедит, – спокойно заметил Розанов, оглядывая сидевших за столом.

Думаю, что он был прав.

Когда в квартире матери появлялся длинноногий и тогда еще молодой Корней Чуковский[177], то сразу становилось шумно. Он громко смеялся и шумно рассказывал всякие случаи из своей жизни. До посещения нашего дома он несколько месяцев, а может быть и год, жил в Лондоне и любил Англию. Он забавно рассказывал, как после заутрени в Лондоне он шагал по бесконечно длинным улицам столицы Великобритании с освященной пасхой и куличом, завернутым в салфетку, и как содержание этого освященного свертка выпало на мостовую.

Я не помню, бывал ли Алексей Толстой[178] у нас на квартире в Петрограде. Возможно, что бывал. Но, во всяком случае, редко, так как с тогдашней своей женой Крандиевской он жил в Москве. Я думаю, что моя мать и познакомилась с ним через семью Крандиевских, которую давно знала.

С Алексеем Толстым я часто встречался уже в эмиграции, в Париже. Звали его все кругом Алешка Толстой. Был он настроен очень антисоветски и проклинал большевиков.

– Пожевал бы их во рту, да и выплюнул, – говаривал он с презрением.

Его отъезд в Советский Союз для всех нас был неожиданностью.

Особенно возмущалась Александра Васильевна Гольштейн, у которой он часто бывал и которого она ценила, как писателя.

В Галиции осенью 1914 года

Впервые я попал в прифронтовую полосу в конце августа или самом начале сентября 1914 года. Я ехал из Петрограда с санитарным отрядом Государственной Думы в качестве санитара, вследствие физического недостатка я не мог попасть в армию.

Уполномоченным нашего отряда был член Гос. Думы Игорь Платонович Демидов[179], левый кадет, но с замашками аристократического сноба. Он был женат на Новосельцевой и захватил с собой на фронт свою жену Екатерину и ее сестру Софию.

Игорь поехал на войну

И захватил с собой жену

Екатерину, Екатерину.

—

У Сони ноги велики,

Прической чешет потолки…

В состав отряда входили члены семьи Бобринских, именно дородная гр. София Алексеевна, побывавшая уже на Японской войне, а также ее молодой племянник Алексей (Ася) и две его сестры. Их мать, Варвара Николаевна, известная в Москве по прозвищу «товарищ Варвара», часто навещала отряд. Кроме того, были дети нескольких московских промышленников и представителей петроградской интеллигенции. Одна из сестер была дочь известного петроградского профессора-хирурга, фамилию которого я забыл.

Большинство наших студентов-санитаров позже перешли в армию и стали офицерами. Милейший Ася Бобринский был убит в Преображенском полку, кажется в первый день своего приезда на фронт. Один из санитаров, студент-медик, впоследствии стал известным врачом. Санитаров из солдат при отряде было очень мало, они главным образом обслуживали персонал отряда. У нас также не было и конного состава, так что для передвижения нам предоставляли транспортные средства военные власти.

Нас провожало в Петрограде масса народа. Мой дядя, владелец известной шоколадной фирмы[180], которого я видал только в детстве, прислал мне на вокзал десять пудов (400 фунтов) шоколаду.

Борман привез нам шоколад,

Его приезду всякий рад,

Какой он милый, какой он милый.

Все члены отряда сразу стали уничтожать этот шоколад. А дня через два на какой-то длительной остановке, где стоял также эшелон с донскими казаками – их кони высовывали свои морды в двери вагона, – я увидел, как одна из сестер кормит шоколадом донских лошадей.

В поисках места, где мы можем быть полезными, сперва мы попали в южную часть русской Польши, побывали там в нескольких еврейских местечках. Помню только, один раз проходил конный транспорт с ранеными, и наш персонал перевязывал их раны. Один вольноопределяющийся с развороченной раной на ноге, которая очень болела и пахла, все время вспоминал свою семью и только хотел как можно скорее попасть домой. Велико было мое удивление и меня с непривычки взяла жуть, когда наш доктор сказал, что у него заражение крови и спасти его невозможно.

Вообще же в этой южной части Польши, кроме редких транспортов с ранеными, мы еще совершенно не чувствовали войны и были вроде как на экскурсии.

Передовые линии были сравнительно далеко и, по-видимому, все время продвигались вперед. Жили мы обыкновенно в пустых школах, томились от безделья, не понимая еще, что на войне очень много бывает безделья, даже для боевых частей. Меня лично захватывала не военная обстановка, которую я кругом не видел и не ощущал, а красивая природа тех мест, с лесами или