Дочь самурая. Воспоминания - Эцу Инагаки Сугимото

Школа находилась на вершине холма. Она располагалась за длинной насыпной стеной, обнесенной колючей живой изгородью. За большими воротами открывалась просторная территория, где среди деревьев стоял длинный двухэтажный дом с черепичной крышей и застекленными окнами, разделенными на большие квадраты деревянными переплетами. Здесь я провела четыре незабываемых года и получила самые полезные в своей жизни знания.

Школа мне понравилась с самого первого дня, однако некоторые моменты все же вызывали недоумение. Если бы не постоянная поддержка и мудрые советы доброй госпожи Сато, моя жизнь складывалась бы куда труднее: ведь я была обычной провинциальной девочкой, оказавшейся в новом мире, смотревшей вокруг жадными, но весьма невежественными глазами. К тому же, я упрямо оценивала все по собственным, непримиримо высоким меркам традиционного воспитания.

Большую часть предметов, кроме английского языка и Библии, вели японцы — не священники, а светские профессора. Поскольку они приходили только на свои занятия, мы видели их совсем мало. Иностранные преподаватели были исключительно женщины. В Нагаоке я однажды видела мужчину-иностранца, но до поступления в школу мне никогда не доводилось встречать европейских женщин. Все они оказались молодые, энергичные, приятные в общении и красивые. Странная одежда, узкие черные туфли, их светлая кожа, не тронутая косметикой, — которую мы считали обязательной частью туалета, волосы разных цветов, уложенные в фривольные пучки и валики, наводили на мысли о какой-то невероятной, сказочной стране. Я любовалась ими, хотя их поразительная бесцеремонность была для меня крайне непривычна.

Мои соученицы, большинство из которых выросли в Токио, — где жизнь гораздо меньше регулировалась традиционными формальностями, чем в моем старомодном доме, — делали слишком короткие поклоны и общались друг с дружкой самым удивительным образом. Наблюдать за ними было очень интересно. Свободная манера обращения учителей с учениками и независимое поведение девочек в присутствии старших иногда просто поражали. Меня учили так: «Не наступай даже на тень учителя твоего и смиренно иди на три шага позади». В школе же в порядке вещей были непочтительные приветствия и бесцеремонные разговоры, которые казались мне недостойными со стороны учителя и совершенно неуважительными со стороны ученика.

Еще одно явление, очень меня беспокоившее, — дружеские улыбки и мелкие знаки внимания учителей. Городским девочкам это явно нравилось, но я всячески сторонилась таких фамильярностей в свой адрес. Строгое воспитание исключало какие-либо вольности по отношению как к учителям, так и к одноклассницам, и прошло немало времени, прежде чем я более или менее пообвыклась. Но со временем я вдруг обнаружила, что вместе с остальными девочками участвую в их играх и начинаю ближе знакомиться с учителями. Этому очень способствовали некоторые демократичные школьные правила, на которых не настаивали, но следование им поощрялось, и они постепенно входили в наш обиход. Одним из них был отказ от использования уважительного обращения «сама» и замена его менее официальной приставкой «О», что сразу уравнивало всех девочек. Другим, очень любопытным нововведением стал единодушно принятый всеми отказ от традиционных японских причесок. Теперь все укладывали волосы одинаково — зачесывали назад и заплетали в длинную косу. Эта перемена вызвала у меня двойственное отношение. С одной стороны, я больше не страдала от процесса «распрямления» волос с помощью ароматического масла и горячего чая, однако, будучи единственной кудрявой девочкой в школе, не могла избежать безобидных колкостей в свой адрес.

Все эти нововведения я приняла довольно легко, а вот ненужная больше привычка снимать обувь доставила мне немало хлопот. Всю жизнь, входя в дом, я оставляла обувь у двери, но здесь, в школе, мы всюду ходили в сандалиях, за исключением общежития, где пол был выстлан соломенными матами. Я медленно приспосабливалась к непривычному новшеству, и прошло несколько месяцев, прежде чем мне удалось побороть порыв каждый раз высвобождать ноги из обуви, подходя к дверям классной комнаты. Девочки нередко поджидали меня у входа, чтобы посмеяться над моим замешательством.

Эти изменения в привычках, вкупе с благодушными шутками подружек, со временем заставили меня почувствовать, что я одна из них, что Эцу-бо полностью выросла из прежней жизни и теперь с радостью начинает новую. Бывало, в коридоре кто-то окликал меня: «О-Эцу-сан!», и я, только-только привыкнув к новому имени, спешила на зов. Мои сандалии громко стучали по полу, голова была легкой от прохлады чистых волос, но где-то внутри себя я все-таки смутно ощущала необъяснимый страх, что Эцу-бо больше не существует. Впрочем, это чувство быстро проходило, ибо существовало еще кое-что, постоянно напоминавшее мне, что я все еще дочь Этиго — мое произношение некоторых звуков, сильно отличавшееся от токийского. Оно не раз веселило моих одноклассниц. Кроме того, я, видимо, все еще вела себя слишком скованно, что в сочетании с необычным говором, было, наверное, очень смешно на городской слух и взгляд. Девочки передразнивали меня, но не зло, поэтому я не обижалась. Тем не менее насмешки задевали во мне глубокую преданность родной провинции. Поскольку я не вполне понимала, что конкретно мне нужно исправить в речи, то тут я оказалась совсем беспомощна. Постепенно у меня выработалась привычка ограничиваться редкими репликами и делать предложения как можно короче.

Госпожа Сато заметила, что я стала более молчаливой, и тактичными расспросами выяснила, в чем дело. Она немедленно завела маленький блокнотик, где отметила все не дающиеся мне звуки, и после школы самым деликатным образом учила меня нужному произношению. В один из таких вечеров в доме гостил брат. Увидев блокнот, он рассмеялся.

— Эцу-бо, — сказал он, окинув меня критическим взглядом, — если чего и стоит стыдиться, так это не акцента знаменитой провинции, а старомодного платья. Давай-ка обновим твой гардероб.

Я замечала, что одноклассницы с неодобрением смотрят на пояс, который Тоси так старательно шила мне из недавно привезенной ткани под названием «а-ра-пак-ка», а потому с радостью приняла одежду, которую брат принес на следующий день. Платья были на удивление неброскими. Их черный атлас напомнил мне официантов в ресторанах Нагаоки, но все девушки наперебой убеждали, что в этой одежде присутствует «токийский стиль». Тогда я стала носить эти платья с гордостью и удовлетворением, каких никогда не испытывала по отношению к одежде, за исключением одного раза.

Случилось это много лет назад, когда отец, однажды приехав в столицу, увидел в лавке детский костюмчик из Европы и купил его для меня. Костюм был из темно-синей ткани и очень