Дочь самурая. Воспоминания - Эцу Инагаки Сугимото

— Достопочтенная госпожа вручила мне его в ту ночь, когда проводила нас с моим возлюбленным через Водяные ворота. В мешочке лежали серебряные монеты — ровно столько, сколько мне было нужно.

— А! — взволнованно воскликнул брат. — Помню! Я видел, как она возвращалась одна с фонарем. Я тогда был совсем ребенком и не понял, в чем дело.

Миё немного замешкалась, но сразу же собралась и рассказала нам свою историю.

Она была еще очень юной, когда пошла в услужение в наш дом. Поскольку новая служанка приходилась сестрой преданному нам всей душой Дэни, ей доверяли и давали больше свободы. В Миё влюбился юноша-слуга, тоже из нашего дома. Отношения между молодыми людьми без соблюдения положенных формальностей считались тяжким проступком в любом сословии, в самурайском же доме то был черный позор. Наказанием ослушникам полагалось изгнание через Водяные ворота — ворота из веток кустарника, устроенные над ручьем, которым не пользовался никто, кроме эта, то есть изгоев. Изгнание должно было быть публичным, и после него преступников все и всюду сторонились. Наказание было неимоверно суровым, но в те дни именно суровые меры и предотвращали нарушения обычаев. Матушка всегда неукоснительно соблюдала все, что предписывалось традицией, но она спасла Миё от публичного позора, проводив влюбленных скрытно, в полночь, и сама открыв для них Водяные ворота. Никто так и не узнал правды.

— Говорят, — печально заключила Миё, — боги очищают сердца тех, кто проходит через Водяные ворота, но даже это не отменяет кары. Я понесла наказание без огласки, и мои дети были спасены от позора небесной добротой достопочтенной госпожи Инагаки.

Мы все молчали. Затем брат с горечью произнес:

— Достопочтенная госпожа Инагаки была во много раз милосерднее к своим слугам, чем к единственному сыну.

Он резко отодвинулся на подушке, встал и торопливо попрощался.

На следующее утро наш путь пролегал вдоль горного ручья, замысловато петлявшего по извилистым оврагам, и, наконец, резко оборвавшегося впадением в широкую неглубокую реку, которую нам пришлось переплывать на лодке, ведбмой кули. На этой реке когда-то произошла одна из самых мрачных историй, поведанных мне Дзией. Отец во время одной из своих срочных поездок в Токио, добравшись досюда, обнаружил, что река вышла из берегов. Он приказал кули водрузить паланкин и поклажу на доски и на головах перенести через клокочущий бурный поток на другой берег. Увы, не обошлось без жертв — один человек оступился и утонул.

Теперь, пока наши рикши бежали по дороге, я думала о том, сколько раз отец проделывал этот путь — в богато украшенном паланкине и со свитой, как полагалось в старой Японии. Ныне же двое его детей — старший и младшая — едут той же дорогой в нанятых колясках, просто одетые, без должного сопровождения, если не считать старого чахоточного кучера на почтовой кобыле. Все это казалось каким-то ненастоящим.

Наконец мы добрались до Такасаки — места, откуда удивительный «сухопутный пароход», пыхтя клубами дыма, отправлялся в Токио. Я впервые увидела паровоз. Пассажирский состав оказался длинным рядом маленьких комнат, каждая с узкой дверью, выходящей на платформу. Был уже поздний вечер, и задень я так устала, что почти ничего не помню. Запомнилось лишь, как брат ругал меня за то, что я сняла свои деревянные башмаки и оставила их на платформе, как полагается при входе в помещение За пару минут до отхода поезда их через окно вернул нам служитель, в обязанности которого входило собирать всю обувь с платформы перед отправлением. То есть, не одна я не задумываясь разулась перед входом в вагон.

Когда поезд тронулся, я моментально уснула, а проснувшись, поняла, что мы уже прибыли в Токио.

Глава XIII. Иностранцы

Наши токийские родственники предложили поселиться у них. Это они устроили меня в знаменитую школу для девочек, где английский язык преподавал человек, получивший образование в Англии. В этой школе я проучилась несколько месяцев, но брат был недоволен — там уделялось слишком много внимания этикету и женским занятиям. А поскольку родственники жили в роскошном особняке, то и после школы значительную часть моего времени занимали пустяковые формальности. Брат сказал, что такое образование столь же бесполезно, как и когда-то его, и так как мне предстоит жить в Америке, нужно приобретать более практичные знания.

Вновь суждения моего бедного брата оказались совершенно не поняты родственниками, а их советов он упорно не принимал. В конце концов старый друг отца, господин Сато, предложил миссионерскую школу, в которой когда-то училась его супруга. Школа имела репутацию лучшего в Японии образовательного учреждения для девочек, изучающих английский язык. Брату идея понравилась.

В этой школе требовалось, чтобы у каждой ученицы был постоянный опекун. Господин Сато согласился на такую роль, и было решено, что к началу следующего семестра, через несколько недель, я перееду жить в семью Сато. Жена господина Сато была тихой, кроткой женщиной, скромной в общении, но за всем этим скрывался необыкновенно сильный характер. Не имея дочери, она приняла меня как родную и со всей душой обучала многим полезным вещам.

От дома семьи Сато до школы было около пяти миль. В плохую погоду меня отправляли на рикше госпожи Сато, но, верная воспитанию моего дорогого священника-учителя, я считала, что на пути к знаниям зазорно думать о физическом удобстве, поэтому предпочитала ходить пешком. Сразу после раннего завтрака я выходила из дома. Дальше нужно было спуститься с холма и идти по старой храмовой дороге до широкой улицы, тянущейся вдоль дворца Его Императорского Величества. Там я всегда замедляла шаг. В прозрачной воде дворцового рва отражался каждый камень наклонной стены, узловатые горные сосны над ней и даже небо, создавая картину спокойного, неторопливого мира. То было единственное место в Токио, которое вызывало столь знакомое мне ощущение священного трепета. Мне нравилось это чувство. Потом улица выходила на мощеную, залитую утренним светом площадь. В самом центре площади росло единственное дерево. Под ним я всегда отдыхала несколько минут, потому что дальше предстоял долгий подъем по узким, кривым улочкам, на которых вечно сновало множество подростков, часто с детьми помладше на спине. Токийские дети отличались от их беспечных сверстников с