Оттепель. Действующие лица - Сергей Иванович Чупринин

возможно, не портил. «Тусклый чинуша», конечно, — как отозвался о нем К. Чуковский[3050], — но все ж таки не из худших. Тем более что, прирожденный дипломат, Х. умел и со статусными учеными ладить, и с властями говорить на их языке. Например, — по его собственным воспоминаниям, — перед докладом министра обороны Р. Малиновского на Президиуме ЦК просветил маршала относительно возможностей применения семиотики в военном деле и тем самым будто бы спас ее от печальной участи генетики или какой другой буржуазной науки[3051]. Или вот еще: настоял на том, чтобы 30-томное собрание сочинений Достоевского (1972–1990) вышло без купюр.

Теми, кто был в курсе интриг в академическом поднебесье, эта дипломатическая искусность Х. ценилась, как ценилась и его природная незлобивость. Поэтому, должно быть, Д. Лихачев отзывался о Х. вполне приязненно, а неукротимый обычно Ю. Оксман еще в 1963 году поддержал выдвижение книги «Лев Толстой как художник» на соискание Ленинской премии. Что же до подавляющего большинства тогдашних молодых историков и теоретиков литературы, то они запомнили совсем другое: что, — говорит О. Проскурин, —

без подобострастных ссылок на труды М. Б. Храпченко не обходилась в те годы ни одна идейно выдержанная литературоведческая работа: ссылки на него были так же бесчисленны, бессмысленны и обязательны, как упоминание трудов тов. Деррида в сочинениях американских университетских карьеристов 80-х — 90-х[3052].

Трудно сказать, насколько высоко оценивал Х. свой исследовательский потенциал и каким вкладом в науку считал изобретенный им историко-функциональный метод. Важнее, что его увесистые труды издавались и переиздавались едва не ежегодно, были переведены на языки всех стран социалистического содружества[3053], а сам он возглавлял Международную ассоциацию преподавателей русского языка и литературы (1970–1986), входил во все мыслимые и немыслимые редколлегии, редсоветы, оказываясь по должности специалистом и по русской классике, и по зарубежной, и по наследию А. Луначарского, С. Есенина, И. Сельвинского — да кого угодно.

Удивительно ли, что ордена, медали, почетные звания, Ленинская (1974) и Государственная (1980) премии сыпались на Х. как из рога изобилия и что он единственный из всех литературоведов стал Героем Социалистического Труда (1984). Даже и похоронен был со всеми почестями, подобающими государственному деятелю, на Новодевичьем кладбище.

А вопрос, обращается ли кто-нибудь сейчас к его трудам, наверное, лучше оставить открытым. Может быть, здесь и в самом деле не надо слов?

Соч.: Собр. соч.: В 4 т. М.: Худож. лит., 1980–1982[3054]; Горизонты художественного образа. М.: Худож. лит., 1982, 1986; Познание литературы и искусства: теория пути современного развития. М.: Наука, 1987; Николай Гоголь: литературный путь, величие писателя. М.: Современник, 1984; То же. М.: Наука, 1993.

Лит.: Михаил Борисович Храпченко. М.: Наука, 1983; Литература. Язык. Культура: К 80-летию со дня рождения академика М. Б. Храпченко. М.: Наука, 1986; Балашов Н., Караулов Ю. Путь русского филолога в ХX веке: К 100-летию со дня рождения академика М. Б. Храпченко // Вестник Российской академии наук. 2005. Т. 75. № 12. С. 1123–1131; Деятели русского искусства и М. Б. Храпченко, председатель Всесоюзного комитета по делам искусств: апрель 1939 — январь 1948. Свод писем. М.: Наука, 2007.

Хрущев Никита Сергеевич (1994–1971)

В отличие от Сталина, который много читал и при случае любил щегольнуть знанием писательских имен и текстов, Х. не читал почти ничего. «Некогда, — как он рассказывает, — было читать художественную литературу. Помню, как-то Молотов спросил меня: „Товарищ Хрущев, вам удается читать?“ Я ответил: „Товарищ Молотов, очень мало“. „У меня тоже так получается. Всё засасывают неотложные дела…“»[3055]. И еще цитата, уже из речи на III съезде писателей в 1959 году:

Я читал некоторые произведения, изданные в последнее время, но читал, к сожалению, мало. И не потому, что нет потребности, нет желания читать. Читаю я, наверное, не меньше вас, но читаю сообщения послов, министров иностранных дел, читаю то, что сказал президент США, что сказал премьер-министр той или иной страны. Такой литературы читаю гораздо больше, чем ваши произведения. Конечно, не потому, что эту литературу больше люблю, а потому, что в моем положении невозможно ее не читать[3056].

Но если так, если неотложные дела действительно засасывают, то и не высказываться бы дорогому Никите Сергеевичу о литературе. Но ведь нет же — он, будто завзятый литературоцентрист, мало того что вставлял соответствующие пассажи в собственные парадные доклады и выступления, так еще — в отличие от своих предшественников и преемников — завел особый формат как бы неформальных «встреч руководителей партии и правительства с деятелями литературы и искусства», где — спервоначалу под вино и водочку, под сытное угощение — истинно давал себе волю.

Товарищи по Президиуму ЦК, случалось, даже морщились, вспоминая, — сошлемся на слова Л. Кагановича, — «какие „культурные“ плоды дало такое гибридное сочетание содержимого на столе с содержимым в голове и на языке Хрущева. Это был непревзойденный „шедевр ораторского искусства“»[3057].

Пил Х. на этих встречах, впрочем, не всегда. Но неизменно — и 19 мая 1957 года, и 17 июля 1960-го, и 17 декабря 1962-го, и 7–8 марта 1963-го — далеко отступал от текстов, заранее подготовленных спичрайтерами, и начинал импровизировать. Поэтому всякая речь его, — говорит В. Каверин, — «была похожа на обваливающееся здание. Между бесформенными кусками, летящими куда придется, не было никакой связи». Впрочем, так лишь казалось, потому что «как ни бессвязна была речь Хрущева, смысл ее был совершенно ясен»[3058] — ударить по рукам, приструнить, устроить выволочку писателям, которые, выпусти их только из-под присмотра, тут же что-нибудь такое «протащат», плодя в стране мятежный дух и своими книгами угрожая морально-политическому единству партии и народа.

Это вот, на самом деле, и есть литературоцентризм по-советски: так несоразмерно преувеличивать влияние литературы на общество, что именно в ней видеть своего потенциального врага. Х. ведь, собственно, и выступать перед интеллигенцией стал после того, как ему донесли, что контрреволюционные волнения в Венгрии осенью 1956 года начались с дискуссий в писательском «кружке Петефи» и что у нас тоже, мол, есть уже охотники посвоевольничать — В. Дудинцев с романом «Не хлебом единым», М. Алигер и другие редакторы альманаха «Литературная Москва».

Многосотстраничный альманах, назвав его «грязной и вредной брошюркой», Х., — по свидетельству И. Черноуцана, в ту пору инструктора ЦК, — «в глаза не видел»[3059], как не откроет он в дальнейшем ни пастернаковского «Доктора Живаго», ни гроссмановскую «Жизнь и судьбу». Зато роман В. Дудинцева он читал, «и, надо сказать, без булавки читал», отметил даже «правильные, сильно написанные страницы»[3060], однако обрушился на него и на редакторов «ЛитМосквы» с такой яростью, что, — вспоминает В. Каверин, — запахло арестами, да и