Тварь. Графские развалины - Виктор Павлович Точинов

Кулик был красив — пестрое оперение казалось красным в лучах заходящего солнца, головка с очень длинным клювом поворачивалась вправо-влево: не откликнется ли подруга на негромкий призыв?

Кравцов не выстрелил. Даже не поднял ружьё. Вальдшнеп протянул дальше — вправо от Кравцова, туда, где шагах в тридцати стоял Пашка-Козырь. Там грохнул выстрел, за ним второй. Неудачные — судя по тому, как ругался Пашка.

— Ты что, уснул, Кравцов?! — кричал он сквозь кусты. — Почему без выстрела дичь пропускаешь?! Я ведь не жду оттуда, твой сектор!

— Прости! — крикнул в ответ Кравцов. — Больно уж красивый! Пусть живет — на племя!

— Кончай гринписовские штучки! Я Наташке дичь обещал! Она на завтра шикарный ужин планирует!

На этом попреки прекратились — Козырь боялся распугать других вальдшнепов.

Кравцов внял дружеской критике — и занял позицию, всерьез готовый к стрельбе. Стоял он так, что от подлетающих слева птиц его прикрывало деревце, невысокое, но достаточно густое, — а летящие справа все равно будут напуганы выстрелами Паши...

Охота на тяге такова, что все время приходится смотреть вверх — порой вальдшнепы появляются неожиданно, без предупреждающего цвиканья. И предмет, видневшийся сквозь листву деревца-укрытия, Кравцов не увидел. Не взглянул в ту сторону почти до самого конца охоты.

Предмет, прикрепленный к коре на уровне его глаз, был невелик. И для леса казался совершенно чужым и инородным.

Именно чуждость и зацепила взгляд, когда Кравцов уже закончил стрельбу и перестал вглядываться в наливающееся темнотой небо. Краски дня погасли — но темнеющий на стволе нарост показался слишком правильной формы.

Протянув руку сквозь ветви, он вытащил воткнутый в ствол нож — небольшой, складной, с несколькими лезвиями. Хмыкнув, Кравцов сунул находку в карман. Все равно нет шансов, что бывший владелец безделушки вспомнит, где ее утратил. Осин на полигоне много...

5.

Тяга оказалась не особенно обильная, но трех вальдшнепов они все-таки добыли — Паша двух, Кравцов одного.

На обратном пути — ехали уже в темноте, с включенными фарами — Козырь говорил, как тут все переменится, когда он получит полигон в долгосрочную аренду: появятся фазаны, другая специально выращенная в питомниках дичь, — но с фазанов и прочих пернатых как-то незаметно свернул на излюбленную тему: скачку за лисицей богатых английских лордов.

Кравцов не выдержал:

— Извини, Паша, но у меня назрел нескромный вопрос: каким образом владелец нескольких предприятий по производству стройматериалов — то есть ты — завел знакомства в высшем британском свете?

Козырь чуть смутился.

— Идея не только моя. Был у меня знакомый... паренек на редкость хваткий. В двадцать семь лет стал вице-директором здешнего филиала “Бритиш интерконсалтинг” — а это, я тебе скажу, должность... Хотя сам тоже из деревни, откуда-то с Севера. Вот у него завязки с англичанами имелись на самых разных уровнях...

— Был? Он что, умер от профессиональной бизнесменской болезни — от передозировки свинца, осложненной контрольным выстрелом?

— Да нет... Там что-то странное вышло. Родом он из старообрядческой семьи, хоть сам неверующий, и... Не знаю: может, гены взыграли, может, перетрудился и умом поехал... В общем, плюнул на карьеру, на все остальное, — и уехал на Север. Живет полным отшельником в какой-то вымершей деревушке. Совсем один, лишь с женой и приемным ребенком. Подвел он меня крепко, проект завис на несколько месяцев. Но сейчас дело пошло на лад. Вот-вот будут подписаны бумаги о передаче “Графской Славянки” англо-русскому СП. А то ведь сам знаешь наши власти — как собака на сене. Сами за шестьдесят лет не восстановили, и другим не дают...

Кравцов молчал, задумавшись. Что-то в последних словах Козыря было не так. Что-то не стыковалось с ранее сказанным... Но что? Он не мог понять, и злился, — и на себя, и на Пашку, облагодетельствовавшего здешним курортом. И на все непонятности минувших нескольких дней.

Пашка не замечал его настроения, и рассказывал о практикуемой среди коллег-бизнесменов охоте, от которой его с души воротит. Кравцов почти не слушал. И только когда Козырь свернул на новорусскую коллективную рыбалку, на которую как-то черт дернул его поехать (море спиртного, взвод блядей, из всех снастей — ящик динамита) — тогда Кравцов перебил:

— Подожди, Паша, потом опять забуду. Ты ведь мне так и не рассказал про Динамита. Как он погиб?

— Точно, ты ведь и не знаешь... Это через два года после твоего отъезда стряслось...

(В восемьдесят восьмом году Кравцов-отец получил повышение — был переведен в аппарат Минспецмонтажстроя. Последующие пять лет семья провела в Москве.)

— Там история долгая и мрачная, — сказал Козырь. — А мы уже подъезжаем... Завтра расскажу, не забуду. Только прошу — при Наташке ни слова. Ее та трагедия тоже зацепила.

Через пару минут он высадил Кравцова у вагончика.

— Ну ладно, заступай дрыхнуть на пост. Или сочинять будешь? А мне, возможно, еще прогуляться по деревне придется...

При последних словах Паша нахмурился.

— Что за прогулки? Помощь не нужна?

— Да нет, пройдусь по задворкам, Чака поищу, если до сих пор не вернулся. Я приехал, дверцу открыл — он выпрыгнул и был таков. Засиделся. Молодой кобель, годовалый, кровь в жилах играет. Сейчас небось породу местных жучек где-нибудь улучшает...

Он уехал, Кравцов отпер вагончик, отключил сигнализацию. Стал перекладывать лежавшие в карманах охотничьей куртки мелочи — и нащупал недавнюю находку. Складной ножичек.

Он внимательно рассмотрел трофей. Лет ножику немало — сделан еще в давние советские времена, на потертом зеленом пластике накладок выпуклая надпись: “2р. 40 к.”. Два лезвия, открывалки для банок и бутылок, шило, штопор... Когда-то у юного Леньки Кравцова была похожая игрушка, подаренная отцом. Но, конечно, давным-давно потерял. А кто-то вот сохранил, сберег. Большое лезвие вполне в рабочем состоянии — от частого контакта с точилом стало вдвое уже, но идеально наточено.

Он выдвинул из рукоятки все металлические приспособления, нож лежал на ладони, как диковинное растопырившееся существо... А Кравцову все сильнее казалось, что много лет назад он владел не просто похожей безделушкой, но именно такой...

Точно, он вспомнил: на металлическом оголовке его ножа были изображены две такие же рыбки, изогнувшиеся затейливым образом, словно собирались заняться нерестом в позе “69”. В принципе, ничего удивительного. В те годы заводы, выпускавшие ширпотреб, изобилием ассортимента не баловали — и если уж начинали что-то штамповать, то миллионами штук. Наверняка такие ножички лежали на всех прилавках от Камчатки до Калининграда.

Странно другое — какой удивительной цепочкой совпадений