Перекрестки судеб - Михаил Дёмин

Блаженство это Игорь испытывал не однажды. Ему попадались славные девочки. Некоторые из них, правда, были странны… Однажды (он невольно усмехнулся при этом воспоминании) произошел у него забавный случай.

Все началось, как водится, с переписки.

Как-то раз – зимой, в декабре – ему передали записку из соседнего женского лагеря. Писала некая Валька по кличке Матрос. Валька сообщала, что давно уже знает его – Интеллигента – по рассказам; много наслышана о нем и заранее, загодя, любит его, как чистопородного и доблестного жигана. Записка была вложена в пестрый кисет. На кисете затейливой вязью было вышито: «Закури и вспомни!»

Ответное послание Игорь составил в основном из есенинских строчек. Процитировал отрывок из «Москвы Кабацкой», из «Письма к женщине» и еще что-то… Валька отозвалась немедля. «Твои слова я сберегу навечно, в глубинах сердца пылкого мово», – писала она, и было похоже на то, что строки эти также заимствованы откуда-то, скорее всего, из арестантского фольклора.

Переписка завязалась долгая и обильная. Каждое Валькино письмецо обычно сопровождалось какой-нибудь посылкой – расшитыми платочками, очередным табачным кисетом. Кисетов, с течением времени, у него накопилось штук пять, и он впоследствии раздарил их друзьям. По этому поводу было много шуточек. Но всеобщее и бурное оживление вызвал новогодний Валькин подарок – небольшая подушка, думка, в нарядной наволочке, с торжественной надписью: «Спи спокойно!»

– Как на кладбище, – смеялись ребята, – на гробовых плитах… «Спи спокойно»! Ну, доигрался, старик, достукался!

Кончилось все это тем, что Игорь решил наконец повидаться с Валькой Матросом. Сделать это было, однако, не просто. Женские бригады выходили на дальний объект – на строительство арматурного завода. Из лагеря, в котором находился Игорь, туда пускали немногих, в основном – строителей, каменщиков, слесарей. Игорю пришлось затратить немало усилий, прежде чем его включили в слесарную бригаду… Как бы то ни было, он вышел, прорвался за зону и встретился с новой своей подружкой. Она оказалась смуглой, сухой, черноволосой, с крупным ртом и хриплым голосом. Красавицей ее назвать было нельзя – но все же она чем-то понравилась Игорю… Он быстро организовал все необходимое; насобирал у бригадников тряпье, позаботился о том, чтобы укрытие было сделано получше, понадежнее. Потом галантным жестом пригласил свою даму вниз – в снеговую траншею… И тут случилась заминка.

Выяснилось, что дама эта – лесбиянка; что она мужчинами вовсе не интересуется и потому укладываться в яму никак не хочет. И только тут Игорь сообразил, что недаром, очевидно, дана ей кличка Матрос… Поначалу он как-то не обратил на это внимания – а зря! Такую деталь не следовало бы упускать из виду.

Тогда он спросил ее – обиженно и возмущенно:

– Зачем же в таком случае был тебе нужен весь этот спектакль: письма, посылки, нежные слова?

И та ответила высокомерно:

– Из воровской солидарности! Я ведь тоже – в законе. И уважаю своих, люблю. Только как люблю? Идейно! Без баловства, без этих ваших штучек…

Развалясь на соломе, Игорь покуривал – расслабленно и блаженно. И припоминал всевозможные свои любовные истории. Память выволакивала из тьмы картины сумрачного северного быта, и на зыбком этом фоне возникали перед ним лица женщин – проходили, чередуясь, сменяли друг друга… Они мелькали стремительно, словно кадры в кино. Потом пленка кончилась. Папироса догорела. Прошлое вспыхнуло – и ушло, угасло. «Да и что о нем вспоминать? – подумал Игорь. – Стоит ли? Все это было не то… Не главное, не настоящее. Настоящее – здесь. Рядом. В моих руках. Теперь уже – в моих!»

И, загасив папиросу, Игорь повернулся к Наташе.

Она лежала на боку – спиною к нему. Давно уже так лежала. И не двигалась – думала о чем-то… Светлые рыжеватые ее волосы растрепались, рассыпались, перепутались с соломой и слились с ней цветом. Игорь посмотрел на ее затылок, на нежную шею, белеющую в полутьме. И осторожно, бережно погладил шею шершавой своей ладонью.

– Не трогай меня, – слабым, сонным каким-то голосом сказала Наташа. – Отстань.

– Что? – изумился Игорь. – Почему? Что с тобой, Наташа?

– Ничего. – Она повела плечом. – Так…

– Нет, в самом деле. – Игорь рывком повернул ее к себе. – Что случилось? Все ведь было так хорошо…

– Хорошо? – сказала она. – Ты так думаешь?

– А ты – нет? – нахмурился Игорь.

Теперь он сидел, склонясь над Наташей. Пристально вглядывался в ее глаза и никак не мог уловить их, увидеть; она упорно отводила взгляд – ускользала, прикрывалась ресницами.

– Послушай, Наташка, ты что же, – сказал он с раздражением, – уже и смотреть не хочешь?

– Да…

– Да?

– Да. Не хочу – на себя…

– Но почему, почему? – не унимался он. – Господи, ты же прекрасна!

– Прекрасна?

Она наморщилась. И так – с гримаской – медленно села, поправляя прическу.

– Ах, Игорек. Ну, посуди сам – как я теперь выгляжу? Валяюсь в грязи, в какой-то трущобе – как последняя шлюха. Вот ты во что меня превратил!

– Но… Погоди.

Игорь запнулся в растерянности. Поднял плечи. Затем сказал, покусывая нижнюю губу:

– Если уж ты хочешь меня упрекать…

– Упрекать я должна – прежде всего – сама себя!

– Это не важно, – отмахнулся он досадливо. – Если уж так получается – что ж, кончим на этом. Замнем. Забудем. Останемся, как и прежде, друзьями. Просто друзьями. – И он снова заглянул в ее глаза – и снова их не увидел. – Ладно?

– Ты думаешь, это теперь возможно?

– А почему бы и нет?

– После всего…

– Я же сказал: давай забудем.

– Но я думала – ты меня хоть немножко любишь…

– Конечно – люблю, – пробормотал Игорь. – О, черт… Как тебя понять? Да, люблю. Очень.

– Правда? – внезапно улыбнулась она.

– Правда, – сказал он. И увидел, как дрогнули ее ресницы. И сквозь тень их проглянули – распахнулись перед ним – голубые глубокие озера. И, глядя туда, утопая в них, он повторил, задыхаясь: – Правда.

Когда Наташа собралась уходить, время уже было позднее – второй час в начале. Выбравшись из развалин, она огляделась, поеживаясь. Сказала – зябким голосом:

– Какая ночь… Жутко.

– Не бойся, – проговорил Интеллигент. – Я же с тобой! Идем – провожу.

«Ох, не надо бы, – мелькнула у него мгновенная мысль, – не надо бы провожать. Слишком уж рискованно… Но что ж поделаешь? Все-таки – надо. Экая